Выпуск 10

Беседы

Феномен Осецкой

kolega

Магда Чапиньская

Каролина Фельберг-Сендецкая: Осецкая в первый раз обследовалась в направлении онкологии как молодая мать — она очень боялась этого обследования. В это же время, то есть в 70-е годы, ее отец очень тяжело болел. Она писала, что он умирал в настоящих мучениях, был даже в состоянии клинической смерти, что дополнительно ухудшило его состояние. Последние минуты жизни отца Осецкая сравнивала с чистилищем — уверяла, что все самое худшее он пережил здесь, на земле. Она боялась старости, страдания, умирания и смерти. Чем в большей степени, однако, она стремилась обходить эти темы, тем более жестоко убеждалась в неизбежности собственной кончины. 

Магда Чапиньская: Мы как-то поехали во Вроцлав на Фестиваль актерской песни, где Агнешка представляла свою «Белую блузку». Мы жили в одной гостинице, но в разных номерах. По сравнению с Агнешкой я вела тогда солидную жизнь молодой матери, а старшая на четырнадцать лет 54-летняя  Агнешка попросту безумствовала – участвовала в банкетах, встречах, устанавливала контакты – она это обожала. Как-то даже призналась мне, что мечтает поселиться в гостинице. «Здесь есть все, — говорила она, — обслуживание, бар, персонал, занимающийся уборкой, ничего не нужно делать». Уверяла, что в таких условиях могла бы прожить всю жизнь. И действительно, в такой светской жизни она была необычайно предприимчивой и умелой. Я шла спать в приличную пору, а она плясала до утра, после чего приходила утречком в нашу комнату и говорила: «Тук, тук, я заказала вам завтрак в постель». Всегда была свеженькая, собранная, восстановившая силы – в гораздо большей степени, чем я, хотя именно она сорвала ночку. Когда-то сказала мне: «Знаешь, Магда, я уже немного полюбила эту свою старость, даже привыкла дремать после обеда». Добавлю, что, произнося эти слова, она была в фантастической форме. Внезапно, однако, она изменила тон и погрустнела: «Но когда я подумаю, что когда-нибудь придется умирать...». При этом на глазах у нее были слезы, а губки в подковку – как у маленькой девочки, а ведь ей уже было за пятьдесят. Потому что она – именно как маленькая девочка – не могла согласиться с тем, что смерть означает конец. После Ваших слов я понимаю, что она имела право уже тогда  так сильно бояться своего конца. И, наверное, как мне кажется, отсюда и эта ее тяга к выпивке, чтобы заглушить в себе страх перед смертью, перед тем, что ее жизнь, та жизнь, которую она так любила, должна когда-нибудь закончиться. И тогда я поняла, что когда дойдет до чего-нибудь такого, то она будет в страшной беде и, наверное, не сумеет сама справиться с ситуацией. И, действительно, когда опасность на самом деле приблизилась, она никогда о ней не говорила прямо. По крайней мере, — со мной. Вообще нельзя было задавать ей вопроса, как она себя чувствует, что с ней происходит. Помню, что даже в то время, когда болезнь уже продвинулась, она отвечала: «А почему ты меня об этом спрашиваешь?» Я думаю, что это был ее способ «топнуть ножкой», чтобы даже в очень серьезной ситуации постоянно отодвигать эти вещи от себя и настаивать на том, что вообще говорить не о чем. Мало того – она умирала, по моему мнению, героически. Она сама решала все вопросы со своей жизнью и смертью: сначала устроила себе место в больнице, потом – на кладбище, чем, по-видимому,  поразила даже свою семью. Кроме того, мотив смерти в ее позднем творчестве был очень сильным – он в ней разыгрывался на очень глубоком уровне. 

А чем Вы отвечали на ее нежелание говорить о своей болезни?

Я смотрела на нее под своим профессиональным углом, ведь я же психолог, и пыталась понять, что происходит в этом трудноопределимом человеке. Агнешка все всякого сомнения была человеком сложным, многообразным. Даже сегодня ее можно анализировать во многих очень разных плоскостях, только зачем? Мне кажется, она была просто единственной в своем роде и не поддающейся определению, отсюда столь разные попытки  попытки описать ее феномен  не удаются, а восхищение ею не исчезает. Но действительно – когда пришло самое страшное, при Агнешке об этом не говорили.

Она сама вела себя как ни в чем не бывало, хотя и хорошо знала, что с ней происходит, и наверняка слышала тиканье счетчика в своем затылке. Именно поэтому я вспоминаю  ее уход как героический период , когда она не отказывалась от встреч, от обязанностей, продолжала живо во всем участвовать. Помню, что когда была уже очень слабой, она пришла на концерт Марыли Родович  и там, собственно, попрощалась со мной (я  поняла это, конечно, значительно позднее). Большинство исполняемых Марылей песен, вышло, ясное дело, из-под ее пера. И я помню, что когда Марыля запела «Славься, наш бал» , то зрители  встали – так сильно воспринималась тогда эта песня. Мы тоже встали, a Агнешка шутливо сказала мне: «Знаешь, это мое» — как будто мне это было не известно. Я сознавала, что в контексте того, что Агнешка стоит рядом, эта песня имеет еще большее значение. Она тогда взяла меня за руку и страшно стиснула ее — до боли. Я почувствовала – буквально  — каждую ее косточку и колечко, врезавшееся в мою руку. Ну так вот – она не говорила об этом, но прощалась с нами, прощалась с миром. Ведь она же прекрасно знала, что нам известно об ее болезни. Но тут и нас – своих близких коллег – она установила по-своему  по отношению к своей смерти. 

А Вы чувствовали себя ее коллегой?

Да. Я бы не назвала себя ее подругой. Впрочем, она сохраняла в себе это уже немного архаичное и смешное для меня  понятие «коллеги». Для нее оно оставалось важным, она часто вспоминала, то во время учебы у нее был такой-то и такой коллега, или что кто-то из коллег вел себя не по-товарищески. А в моем поколении  чаще говорили „kumpel”, „kumpela” (дружок, подружка) – никто уже не употреблял старого, несколько в духе Союза Польской Молодежи обращения «коллега» […] 

А когда Вы о ней в первый раз услышали?

Я помню, что когда была маленькой, но уже умевшей писать девочкой, по радио шли передачи, где разучивались песни – какая-то пани играла на фортепьяно, кто-то диктовал текст. В одной из таких передач я услышала пропетую  чудным голосом моей любимой певицы Калины Ендрусик песенку «Мой первый бал» . Меня, маленькую девочку, этот вальсок так восхитил, что я сразу же представила себе мечтательную  школьницу — словом, воображение заработало. Я стала записывать текст песни и узнала, что музыку к ней написала пани Францишка Лещинская, а кружевные слова создала пани Агнешка Осецкая. «Агнешка Осецкая» — мне понравилось уже само сочетание этих слов,  и я стала мечтать о том, что тоже когда-нибудь буду так писать […]  С тех пор она уже жила во мне. А когда несколько лет спустя в нашем доме появился телевизор, и я увидела ее воочию, то исполнились мои связанные с ней детские мечтания. Именно такой я себе ее  представляла. Впрочем, она и во взрослом  возрасте сохраняла молодое очарование. Мне кажется, она навсегда осталась молодой девушкой.

 Она вела себя как подросток?

Иногда — да. Я помню, как она устроила у себя как-то «Ламент», то есть встречу нашей неформальной группы,  в состав которой входили: она, Кристина Янда, Сюзанна Ольбрыхская, Магда Умер и я. Мы встречались друг у друга по очереди. Встречавшая нас  Агнешка говорила в прихожей каждой, что у нее есть для нас подарок, но общий для всех, потому что времена тяжелые. Нам пришлось вооружиться терпением. Ждать  пришлось в ее девичьей комнатке, потому что она — сделавшая уже настоящую карьеру и наверняка заработавшую большие деньги — продолжала жить очень скромно. Я помню, что там был топчан с какими-то подушечками, какие-то вышитые Кристиной Сенкевич кошечки, письменный стол, на котором под стеклом разместились фотографии ее близких, знаменитая пишущая машинка, полученная от Марека Хласко, секретер, кафельная печь – и, собственно, это все! Невероятно, что она – звезда польской песни – жила скромно, как школьница. Видимо, именно это ей нужно было для счастья. Возвращаясь к этой встрече, добавлю, что к нашей компании присоединилась еще Эва Богацкая (жена композитора Януша Богацкого) — очень милая и скромная особа, которой Агнешка каждую минуту говорила: «Ну, ты меня смущаешь». Эва допытывалась, откуда такое впечатление, а Агнешка искренне отвечала: «Потому что я чувствую в тебе аристократическую кровь!» Кстати говоря, Эва действительно происходила из семьи Жулавских, но никогда об этом не говорила, была такой же скромной особой, как и Агнешка. Но в тот день подарком для нас была вовсе не Эва, а сам Януш Гловацкий,[1] которого она – именно в этой роли, хотя и без его ведома – для нас пригласила. Конечно, мы были очень счастливы такому подарку, хотя, с другой стороны, видели озабоченность Януша, который сам был довольно робким человеком. Зато Агнешка была в восторге от того, что фокус удался, и глаза ее в тот день светились озорным  огоньком. А потом все это событие чудесным образом превратилось в болгарский вечер, потому что оказалось, что и у Агнешки и у Януша имелась масса воспоминаний о каникулах, проведенных в Болгарии, и они прямо перебрасывались анекдотами. Это была стихия Агнешки, она была мастером такого рода ситуаций. Постоянно куда-то ездила, что-то переживала, режиссировала себе необычайные происшествия. Когда-то в Нью-Йорке я встретила на улице одну свою добрую знакомую, которая сообщила мне, что у нее дома меня ждет письмо от Агнешки Осецкой. До сих пор не знаю, откуда у нее взялся этот адрес, но это был вовсе не единственный раз, когда она таким образом меня изумляла. Более того, у нее тогда не было никакого важного дела ко мне — просто хотела мне передать привет, поэтому и посылала знаки о себе через сколько-то там особ и по самым различным адресам. Вся она состояла из подобных жестов. И хотя она была довольно-таки хаотична и невротична, хотя была мастерицей побегов, но в то же время не прекращала думать о нас – о другом человеке – что проявлялось в самых разнообразных ее жестах. 

Вы с нею встретились в Америке?

Нет, однако и без того часть моих американских воспоминаний связана именно с нею. Однажды мой знакомый пригласил меня в Лоренс (университетский городок в штате Канзас) и спросил, что бы я желала посмотреть. Я ответила, что хотела бы увидеть тот самый знаменитый вокзал в Канзас-сити.

— А чем он, собственно, знаменит? – допытывался мой хозяин.

— Ну как же... есть такая песня: «Вечер на вокзале в Канзас-сити» у Агнешки Осецкой (в исполнении группы Скальды – Прим. переводчика).

Мы поехали. На месте выяснилось, что железная дорога давным-давно обанкротилась, и вокзал заперт на четыре задвижки. На крыше росла трава и даже кусты, но я, несмотря на это, очень хотела попасть внутрь и прочувствовать то, о чем говорилось в этой песне («Сижу я на вокзале в Канзас-сити, и украшает грусть мое лицо»). Это мне, понятное дело, не удалось, потому что такого вокзала, который она запомнила или попросту выдумала, в Канзасе давно уже не существовало. А когда я была в Кембридже возле Бостона (Агнешка жила там  по случаю стипендии, полученной от Даниэля Пассента и, с одной стороны, любила там бывать, потому что оставалось много свободного времени и возможность слушания разнообразных лекций, а с другой — она очень тосковала по величайшей любови своей жизни, ради которой она именно там написала томик стихов «Порок сердца»), ко мне вернулись и другие ее рассказы: о встреченных ею в Кембридже людях, например, профессорах, к которым она любила ходить в гости, потому что у них бывали бары, великолепно наполненные напитками, или о лекциях, на которые она ходила по собственному желанию и разумению, а интересовала ее тогда в особенности психология, или также о предпринятой ею именно там попытке удрать к возлюбленному, по которому она невообразимо тосковала. 

Осецкая была хорошим психологом?

Думаю, что да. Например, в своих «Доверительных забавах», очаровательно и умной книге, которая читается как сборник жизненных советов. Зато в собственной жизни она была в этой материи  трогательно беспомощной. Она звонила мне в самое разное время суток, например, ночью, чтобы задать вопрос  «как врачу психиатру»  о той или иной проблеме. Я объясняла, что я ни врач, ни тем более психиатр – что я всего лишь психолог, на что она отвечала, что это, собственно, не имеет значения, после чего продолжала излагать проблему, с которой в данный момент столкнулась.

–  Скажи мне, – спрашивала она как-то – как называется заболевание, когда мужчина, которому я приготовила милое гнездышко, где он мог бы укрыться и заниматься работой, а я взамен рассчитывала бы только на местечко рядом с ним, какое-нибудь креслице, где я могла бы прикорнуть, греясь в его тепле – в один прекрасный день вывешивает над своим столом график занятий, а из этого графика видно, что он с утра до вечера будет очень занят…

Я отвечала, что это может свидетельствовать, например, о нервной реакции на назойливость  либо о компульсивной (чрезмерно озабоченной  правильностью, упорядочиванием, регулированием всего и вся – Прим.переводчика) личности.

—  А это не очень страшно? – допытывалась она.

А я, притворяясь,  что не знаю, о ком идет речь, стала выкручиваться, что-то там объясняя, но, в конце концов, призналась, что может быть, он (Збышек) просто хотел ей что-то сообщить.

— Но что именно? – допытывалась она.

— Что у него множество дел, и он не может уделить тебе времени!

На что изумленная Агнешка ответила:

— Не может быть.

Даже такой простой вопрос она очаровательно усложняла, ибо такова была ее защитная реакция на то, с чем она не хотела согласиться. Из двух зол  она бы предпочла, чтобы Збышек оказался  подвержен какой-нибудь навязчивой идее или серьезному психическому заболеванию, чем попросту признать, что он вовсе не желает уделять ей времени.

 

Чем был для нее союз со Збигневом Менцлем?

В фильме Гражины Печуро «Агнешка»  она совершенно ясно сказала, что тот никогда не желал ее и никогда не приглашал к своей матери на праздник. Услышав это, я поняла, насколько растоптанным было ее сердце. Правда, Агнешка не была трезвой, произнося эти слова, но раз уж ей показали последнюю версию фильма, и она не воспротивилась ей, то, возможно, именно так она хотела сказать об их связи. Не скрою, однако, что для меня этот отрывок фильма был потрясением. Когда знаешь, сколько ей пришлось заплатить за то, чего она по существу никогда не получила, то отдаешь себе отчет и в том, каким это было для нее страшным, уничтожающим.

 

А Вы знали этого мужчину?

Знала, и он мне нравился. Я бывала на море вблизи поседлка Дембки, куда они с Агнешкой страшно любили ездить. По субботам туда привозили прессу в единственный в округе киоск. Збышек и я становились в длинную очередь за газетами и даже договаривались, что если нам что-нибудь достанется, то будем потом обменяться изданиями. Агнешку, в свою очередь, газеты совершенно не интересовали, хоть она и стояла с нами в той же очереди. Стояла, потому что он там стоял. Было видно, что им хорошо вдвоем.

Была ему спутницей. А он — мог ли сопутствовать ей?

Иногда появлялся на банкетах. Помню, например, большой концерт в театре Рома,  посвященный Кшиштофу Комеде, на который собрались […] разные знаменитости. Даниэль Ольбрыхский, кажется, тоже был под сильным впечатлением. Агнешка, слегка под мухой, давала там интервью, а Збышек стоял где-то сбоку, словно «человек-никто».  Видно было, что ему неудобно в этой роли, что он не очень понимает, что с собой делать, и что сопутствование Агнешке в ее светской жизни ему очень дорого обходится. 

Она сознавала, что их дороги постепенно расходятся, или же до конца обманывалась?

Она даже подозревала, что он влюбился в другую женщину. И что таких романов могло быть и больше. Сама не знаю, сколько во всем этом у нее было предчувствий, интуиции , наблюдений, а сколько — фантазии или, может быть — пьяных видений.

Ментцель тоже подозревал, что Осецкая ему изменяет. Похоже, что обвинения, содержавшиеся в его письмах, вовсе не были безосновательными. Ведь вовсе не было так, чтобы он всегда убегал, а она за ним постоянно гонялась. Все  было, пожалуй, гораздо сложнее.

Возможно, Агнешка даже в любви занималась самоуничтожением. Она не всегда с уважением относилась к благородству и доброте тех  мужчин, с которыми бывала вместе. Читая ее « Письма на вычерпной бумаге», мы, собственно, не сомневаемся, что Иеремий Пщибора был ее жертвой, а не наоборот. В моем понимании именно она была той силой, которая приводила в движение все ее союзы. Она также была и той, которая — раскрутив вначале машину любви, эмоций, отношений и зависимости  — первой пускалась в бегство. «Мне серьезные намеренья странны / и жизнь, сложенная пополам — / Кровать и столик там! // Может, я — ботинок непарный /или воз, летящий к чертям…» (строки из стихотворения «Сердечный мой» — Прим. переводчика). Создавая их, она, наверное, это сознавала. 

Так сильно присутствующая в ее жизни неудовлетворенность – заводила ее или наоборот,  угнетала?

Она не скрывала, что ей всегда нравились мальчики, которых нельзя было завоевать — недоступные. Говорила, что в семнадцать лет ей нравились четырнадцатилетние, к тому же с гомосексуальными наклонностями, то есть те, кто никоим образом не мог реагировать на посылаемые ею сигналы. Каждый раз именно она старалась играть мужскую роль – она хотела завоевать их! Чем труднее был кто-то, чем более был склонен к побегу, недоступен, тем более ей хотелось его сцапать. Так же было и со Збышком. Агнешка постоянно повторяла, что он ее не любит — она действительно так чувствовала, но, с другой стороны – никто другой ее так не привлекал. 

Осецкая умела заботиться о людях?

Не могу представить себе Агнешки, самостоятельно опекающей  Агатку (свою дочь – Прим. переводчика). С другой стороны, я знаю, что она окружила фантастической заботой пасынка Даниэля Пассента, некоего Заёнца. Она обожала его.

 Любила детей?

Гм... На нашу первую встречу мы  договорились прийти к Театру Комедии (Агнешке нужно было подписать какой-то документ для Агентства по авторским правам), куда я пришла вместе с трехлетней дочкой Мартой – мне не с кем было ее оставить. До сих пор помню, что вид моего ребенка попросту заморозил Агнешку. Она вдруг перестала быть милой дамой, с которой так приятно поболтать по телефону, более того –стала вдруг очень формальной. Подписала мне мой документ и только об одном спросила: «Объясните мне, пожалуйста,что происходит с ребенком, если однажды он бросается мне на шею, мил мне и дорог, дарит мне какое–нибудь найденное на улице колечко, а рпотом вдруг бросается на меня с кулаками...». Именно в этом была вся Агнешка, которая, с одной стороныне хотела принимать во внимание самых простых вещей, a , с другой, столько вокруг замечала и хорошо понимала. Например: могла сидеть в кафе и разговаривать с кем-нибудь близким, и одновременно созерцать и переживать драму совершенно чужой женщины, которую в этот момент бросает незнакомый мужчина за соседним – Агнешка могла в подобных ситуациях даже всплакнуть. Знаю, потому что пережила с ней нечто подобное. Она могла сочувствовать всему миру, и в то же время оставаться глухой к потребностям  своих самых близких — ведь в рассказе о ребенке, который раз дарит колечко, а в другой раз бросается с кулаками, речь шла об ее дочери Агате – которой Агнешка в один прекрасный день заявила у памятника Нике, что с этого дня они не будут жить вместе, а только встречаться в определенные дни недели. Конечно, о том, что переменчивость этого ребенка могла проистекать из того факта, что он оказался брошенным,  Агнешка даже не заикнулась. До сих пор я не могу понять, были ли это у нее столь сильные защитные механизмы, или все же эмоциональное невежество в отношениях с близкими — причем, я подчеркиваю, к настроениям других, чужих ей людей, она относилась с безошибочным пониманием и к тому же могла им глубоко сочувствовать, доказательством чего служит, прежде всего, ее творчество.

 Со временем стали ли Вы лучше понимать феномен Агнешки Осецкой?

Я не верю в возможность создания стабильного и в то же время правдивого  образа Агнешки. Она остается для меня чем-то неуловимым, мелькающим – явлением, находящимся в движении. У меня нет потребности отвечать на вопрос, кем была Агнешка Осецкая, потому что для меня она осталась прежде всего неопределенной, невротичной, ускользающей. [...]

 Источник:  Koleżanka. Rozmowa Karoliny Felberg-Sendeckiej z Magdą Czapińską, w: «Koleżanka. Wspomnienia o Agnieszce Osieckiej», wstęp, wybór, oprać. Karolina Felberg-Sendecka, Dom Wydawniczy PWN, Warszawa 2015, s. 481-503



[1] Януш Гловацкий (р.1938) – польский писатель и драматург, автор многочисленных сатирических произведений.

Феномен Осецкой

Публикуемые ниже фрагменты беседа Магды Чапиньской с КаролинойФельбург-Сендецкой касаются в основном последних лет жизни Осецкой и позволяют взглянуть на поэтессу с доугой, малоизвестной стороны. Чапиньская была ее младшей  коллегой , она также писала тексты песен и принесла на суд Агнешки свои первые творения, в том числе ставшую знаменитой песню "Сесть в любой поезд...", музыку к которой лдля начминающей псенницы написал сам Северин Краевский! Доужеские отношения с Анешкой сохранялись до конца ее жизни.

 




Выпуск 10

Беседы

  • Польша у меня в крови
  • Милош и Ружевич
  • «Он учил, что стоит иногда на минутку задержаться и поглядеть на месяц» – беседа с Кирой Галчинской
  • "Что с нашими культурными отношениями?" - беседа с проф.Херонимом Гралей
  • Наши писатели о себе: интервью с Генриком Сенкевичем (1913)
  • Встречи с Яцеком Денелем
  • Интервью с Игорем Беловым
  • Интервью с Тадеушем Ружевичем (2014)
  • Беседы с Эвой Липской в Москве
  • Феномен Осецкой
  • Украина открывает для себя Анджея Сарву
  • Интервью с Яцеком Денелем: «Ягодицы для писателя важнее рук»
  • Интервью с Ежи Чехом – переводчиком Светланы Алексиевич