Noctes Aninenses

I. РОДСТВЕННИК ГАНИМЕДА

Сказала: «Скоро полночь, гаси свет на веранде,
ну, не глупи, иди скорее!»
А я уже качался, как фляга на шаланде,
от запаха жасминного дурея;

И словно вдруг очнувшись, увидел я внезапно
через окно в зеленом хмеле:
веранду, этот хмель и со свечою лампу
на маленьком кронштейне.

Кронштейн морским коньком был, так вдруг вообразил я,
все видя в необычном свете,
свеча же — бедной бабкой, упрятанной в корзине,
которой потешался ветер;

а ветер шел верандой, комичный и душистый,
в иронии и полутени,
и весело шаталась, качаясь среди листьев,
та лампа на кронштейне,

лучи роняя всюду... И вот уже лучами
опутана ограда,
а ветер гнал их дальше, и залучились сами
деревья всего сада.а

Тут столько я увидел — мне стало страшно даже —  
явлений дивных по веленью Музы,
и музыка ночная в сердца вломилась наши,
точно вода, когда откроют шлюзы.

Как будто вол за волом, вверху тянулись тучи,
за бором — бор, в сиянье погруженный,
и рухнул я на землю от этих туч и ночи,
как топором сраженный.

Тогда святой росою омыл свое чело я,
какая-то пичуга отозвалась в поле,
и я в ночи кружился уснувшею пчелою
на диске.в радиоле.

Очам моим закрытым открылись горизонты
смертельнвх далей, а ушам — органы,
и я узрел дубравы для царственной охоты,
а для влюбленных – тихие поляны.

Жасмином вновь запахло, и ветер расходился,
ночь мне в уста тутовником упала,
и я припал к земле, и за цветы схватился,
чтоб Зевс не утащил меня, пожалуй…

Зажглись на небе звезды, все небо зазвездилось,
я ими тряс — ключей небесных связкой.
И приходили сосны, и каждая просила:
«Ах, сделай инструмент из нас ты!»

Потом запел сверчок, другой шумнул и замер,
потом застрекотали все пригорки.
Кот Соломон явился и осветил глазами
квадрат зеленой фортки. 

II  ПЕСНЬ ИЮНЬСКОЙ НОЧИ

Увертюра

Когда в воздухе ночь зародится,
любопытна она, как девица.
всс смешит и все ее тешит,
все ей хочется в руки взять.

Черт немало в подарок принес ей
звезд фальшивых с ярмарки звездной,
ночь созвездья к ушам примеряет
и во сне не желает снимать.

Но, опутана звездным чадом,
ночь, танцуя, проходит садом,
по дорожкам, по улицам сонным,
и звенят сережки тяжким звоном,

и при каждом повороте в ее танце
сад сияет изумрудом и багрянцем,
а теперь подошла к нашим окнам,
и танцует, и так поет:

Ночь поет

Июньская я дева,
жасминная королева,
вглядитесь в мои ладони,
вслушайтесь в ночи ход!

Глаза вам прикрою снами,
питьем своим одурманю
и небо открою пред вами
рулоном серебряных нот!

Сверну я небо это
и сделаю кларнетом,
и запоет, и поманит
звучанием своим…

Июньская я дева,
жасминная королева,
моя песня сильнее, чем голод,
мои знаки - смарагд и рубин.

Ночь танцует

Задремали даже бабочки у лампы,
сад умолк, и сверчки замолчали,
ибо ночь плясала возле клумбы,
и браслеты ее бренчали:

Облачка музыкальной пыли
вылетали из-под ног ее в муке,
изумрудные кольца чертили
раз за разом вскинутые руки…

И ирис распустился поспешно
и уставился ночи в зеницы;
и скворцы покидали скворешни,
чтобы хоть взглянуть на танцовщицу;

Ну, а та с бубенцами, все чаще,
еще раз, еще раз, и — кругами,
так что стал изумрудом звенящим
целый сад под ее каблучками,

А поверхность клумбы зеркалом стала,
где созвездия смогли поместиться…
И заплакала ночь, и упала
в твои ноги раненой ночницей.

Ночь умирает

Месяц хмурился, глаза его мутились,
но зелеными были и большими;
необъятные глубины открылись
для подушек и ковров вместе с ними.

Звездочки из золота и мирры
рисовали на окнах свой ребус,
а из туч, как по лестнице мира,
к нам спускалось пение неба.

Мы, как два язычника, отчаясь,
руки к небу воздели с мольбою:
«Ночь волшебная, длись, не кончаясь,
 ночь, высокая колокольня!»

Но ночница лишь нас напугала,
запищав, и метнувшись, и сгинув,
а из опрокинутых бокалов
бычьей кровью пахли пролитые вина.

Ночьопять принялась за дело, ,
заплясала и так запела:

« Июньская я дева,
Бог на меня разгневан,
пропали мои рубины,
лишь только месяц угас;
морщины меня украшают,
ах! Каждый шорох пугает!
Спляшу я свой гневный танец
возле клумбы в последний раз!..»

Кода

Гееей!
Вмиг пропали все рубины
и смарагды той дивчины…
Гееей!

Огонек зажегся в листьях,
встало утро, ветер, сон.

Спит ночница, как и  прежде.
с клумбы брызнули созвездья,
засмелись и умчались
в глубину своих сторон. 

III. НОЧНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ

Я, поэт по имени Константы,
по-испански нареченный Ильдефонсом,
не в своем уме и в памяти нетвердой
пишу при свечах завещанье.

Мотыльки, замечу, вьются возле свечек
и трепещут, и дрожит моя рука…
Мастеру, что создавал подсвечник,
завещаю я ночного мотылька.

Если он, терзаемый хандрою,
по вечерним улицам пройдется,

повстречает мотыльков, летящих роем,
и на клумбах голубые колокольцы —
он увидит лица в желтом дыме,
остановится. И вспомнит мое имя.

А поэтам, сущим и грядущим,
завещаю кафельный камин,
мои помыслы и мысли жгущий;
пару выделки не стоящих овчин
и луну, где я чернила прячу —
мне ее торговец сбыл бродячий.

И когда-нибудь, в года иные,
может, и они, как я, точь в точь,
захотят найти слова ночные,
чтоб, вздыхая, обессмертить ночь —
стану я тогда их с неба искушать,
в манускриптах, в скрипе перьев возникать —
я ведь ночью прошумел и отшумел
и до дна ее клавир уразумел.

Дочке моей Кире, балерине,
отпишу седьмое небо в завещанье,
херувимов, распевающих терцины,
шум высокий и огней блужданье,
и природу — сундучок с секретом:
пусть по ней своим научится балетам.

Теофил! Тебе, о друг сердечный,
завещаю переулок для прогулок
и ворота целые на Лешне,
те, с железным кованым Нептуном.
Он сбежал, измучен суетою
городской, и стал спокойною звездою.

Добрым людям — все очарованье,
что успел собрать, как азбуку, дарю,
весен, зим и лет чередованье,
дятлов всех и даже мошкару —
ту, что у акаций ночью вьется
и на зорьке с жизнью расстается.

А моим стихам — весь фосфор бури,
чтоб их блеск вертепы тьмы разнес!
А моей Стройной,
моей Смуглой,
м9оей Хмурой —
капли слез.

1939

Перевод Анатолия Нехая-