Первые слова в этом мире я услышала на польском языке.

   Отец мой, Адам Иосифович Бородзюля, и мама, Александра Иосифовна Словицкая -поляки. Они познакомились в костеле на Ковенском переулке. Мама пела "на хорах" Аве Мария. Он спросил: "У кого такой красивый голос?" Их познакомили.

   Возникла молодая, нежно любящая семья. Я родилась в  1933 году, меня крестили в том же костеле. В 1935 году родился мой брат Эдвард. Мы жили на Кирочной улице в доме № 23 в большой семье бабушки - польки Антонины Викентьевны Словицкой.

   У нас был кот Марсик, папа постоянно его лечил - он только что закончил Ленинградский ветеринарный институт. Мам училась в педагогическом институте имени Герцена и преподавала биологию в польской школе. У нее было трое братьев и свестра. В доме за большим столом собиралась вся семья, часто приходили гости, много играли, пели. Мы с братом запомнили популярную песенку того времени : "Czy rzucisz mnie,czy zawsze bedziesz moja..." и распевали ее.

На Рождество у нас всегда стояла елка, на Пасху стол украшали зеленым овсом и мазурками. Вечером, когда наступала szara godzina (мы всегда ее так ждали!), папа или бабушка читали вслух, усевшись в мягком кресле, например: Mafpa w kapieli, Sri z jedliny... Наизусть читали: Litwo Ojczyzna moja.

   Бабушка была очень красива, ходила в черном платье зимой и в белом - летом.  После обеда взрослые целовали ей руку - и мы, дети, тоже.

   Наступил 1937 год. Был жаркий июль. Запомнился папа, каким я его видела в последний раз: весь в белом, в руках светло-коричневый портфель с серебряной монограммой... Мама не успела дать ему хлеба - его увели.

   Все изменилось. "Десять лет со строгой изоляцией без права переписки"- таков был приговор. Можно было только догадываться, за что. Его старший брат Иосиф, католический священник, был уже арестован в 1926 году и отбывал свой срок в Соловецком Гулаге.

   В нашу семью вошло слово "Шпалерная" - страшное слово. Там, на Шпалерной, из маленьких окошечек в дверях выкрикивали в лицо, что мы - враги народа, и что нас тоже скоро отправят... Так рассказывала мама. Она лишилась работы. Кормили нас ее братья. Вспоминается Реквием Анны Ахматовой - вечный памятник судьбе этого поколения. От уготованной нам участи нас, очевидно, спасла война: не успели!

   1941 год. Блокада... Костел закрыт. Съели кота Марсика (он свалился со шкафа уже мертвым). Во время адских обстрелов стояли на коленях вместе с бабушкой и повторяли слова молитв: Ojcze nasz, Zdrowas Mario и Kto sie w opieke

   Весной полумертвых меня и брата отправили в стационар для дисвтрофиков на улице Чайковского. Там и сейчас находится детская больница. Мама и бабушка оказались в таком же стационаре в другом месте.

   После войны маму никуда не принимали на работу. Голод в нашей семье был еще тяжелее, и труднее было его выносить, так как вокруг уже было много было прекрасной еды (открылись коммерческие магазины). Мы продавали книги. Последней продали многотомную медицинскую энциклопедию - папину.

   Доведенная до отчаяния, мама написала письмо тогдашнему главе города Андрианову, что ей придется убить себя и своих детей, если она не получит работы. Письмо, как ни странно, возымело действие, и она получила место кассира за 50 руб. в месяц. (Андрианов впоследствии был репрессирован в  известном "ленинградском" деле Андрианова - Попкова).

   Неизбежно наступала весна, потом лето, и мы неизбежно росли. Учились,  болели, рисовали... Рисовали малиновое солнце за синим лесом, и радужные зайчики потрясали наши души. И все время мы ждали, ждали возвращения нашего папы. Писали, сочиняли письма в Верховный суд и другие организации в надежде услышать какую-нибудь весть. Ответы не приходили. Бедная мама смотрела мне в лицо и повторяла: "Ируся, как удивительно у тебя рот похож на папин!"

   В 1960 году, через  23 года после приговора, в солнечный день в замечательном здании Росси на Дворцовой площади мама получила справку: Дело отменено. Реабилитирован посмертно Бородзюля Адам Иосифович. Полковник юстиции Поляков. Ленинград 55, ул. Герцена 1.

   Через месяц наша горячо любимая мама тяжело заболела и вскоре умерла. Очевидно, она умерла вместе со своей надеждой.

   Сейчас, вопреки всему, Ируся уже пережила возраст своих родителей. Ирена Адамовна Бородзюля - доцент кафедры живописи Высшего художественного училища им.В.И.Мухиной (бывшее училище Штиглица), член петербургского Культурно-просветительского общества "Полония".

   Прожив свою собстввенную единственную жизнь, 31 августа 1993 года   я прочитала в газете "Вечерний Петербург" в рубрике Мартиролог. Левашовская пустошь  1937 - 1938 гг.  список расстрелянных и реабилитированных граждан.

Там я нашла и фамилию своего отца - под номером 7430. В газете сообщалось, что приговор был приведен в исполнение в сентябре 1937 года, т.е. через два месяца после ареста. 30 октября 1994 года, в День памяти умерших, я вместе с племянницей Маргаритой (дочерью Эдварда), ее детьми и мужем поехала в Левашово. Дорога шла между двумя бетонными стенами - и вдруг прорыв, и надпись "Кладбище открыто с9 до 18 часов".

   Мрачные темные ели, насколько видит глаз... Тысячи родных  рук перевязали стволы деревьев тонкими ленточками и веревочками с фотографиями и документами - своих близких, дорогих людей.

   Герника, Освенцим... Левашово.

* * *

   Родители - это особая человеческая связь. Это всегда пронзает. На склоне лет эта грусть - наверное, единственная связь души и вечности...

   Молюсь я всегда на польском  языке. Поэтому подписываю свои воспоминания так:

 Петербургская полька Ирена