* * *

Схоронили сказку у прибрежья моря
В чистом, золотистом тающем песке...
Схоронили сказку у прибрежья моря
Вдалеке...

И могилу сказки скоро смоют волны
Поцелуем нежным, тихим, как во сне...
И могилу сказки скоро смоют волны
В глубине...

Больно, больно плакать над могилой сказки,
Потому что сердце умирает в ней...
Больно, больно плакать над могилой сказки,
Не своей...

(1906–1909)

Это одно из немногих ранних стихотворений, которые написаны Лилей Дмитриевой еще до создания Черубины де Габриак и, что называется, по горячим биографическим следам.

Осенью 1906 года Лиля, слушательница Императорского женского педагогического института, знакомится с Всеволодом Васильевым, двадцатитрехлетним студентом Санкт-Петербургского института путей сообщения. О нем самом известно крайне мало, о начинающейся его любви к Лиле – совсем ничего. Можно только гадать, где и как состоялась их первая встреча: в окололитературных кругах, на какой-либо из студенческих вечеринок, наконец, на одном из бесчисленных религиозно-философ­ских собраний, куда любознательной молодежи того времени трудно было не заглянуть? Этот вариант наиболее вероятен, тем более что впоследствии молодой инженер будет тесно связан с антропософией, а его близкий друг еще по гимназии Борис Леман и вовсе сделает неплохую карьеру антропософского лидера и толкователя каббалы.

Мы не знаем, что способствовало увлечению Васильева Лилей, как получилось, что он сделал ей предложение практически сразу после знакомства, и почему она согласилась. А главное – почему в ее ранних стихах появляется столь странный для «свадебного» сюжета образ осколков, разбитой надежды, разбитого сердца: «Но сердце от первой же ласки / Разбилось, как хрупкий хрусталь», «Надломилось, полно кровью / Сердце, как стекло. / Все оно одной любовью / Истекло»?.. Отметим этот вполне модернистский сбой ритма в последней строке, отметим и то, что собственную помолвку Лиля воспринимает не как исполнение надежд, а как нечто прямо противоположное. Возможно, причиной тому – до странности болезненное переживание собственной «некрасоты» (тема, вошедшая во все широко известные мемуары – от Сергея Маковского до Марины Цветаевой; притом что в менее известных воспоминаниях – И. Маршака, например, или Д. Усова – ничего подобного нет). Лиля, довольно рано ставшая частью литературного петербургского круга с его блеском и стильностью, остро чувствовала собственную неприметность. Она, конечно, была благодарна Васильеву за его чувство, за то, что он «полюбил ее черненькой», но сама не испытывала к нему равнозначного чувства. Отсюда и трогательно-наивное, подростковое удивление: «Зовут это люди любовью… / Какая смеш­ная любовь!», отсюда и довольно печальное «антипризнание» («И венок, венок мой бедный / Ты уж сам порви. / Посмотри, какой он бледный / Без любви»), отсюда и горечь о сказке, которая не успела исполниться – а ее уже «схоронили».

В том же 1906 году, дав Васильеву согласие, Лиля Дмитриева уезжает – по своеобразному студенческому обмену – в Париж. Там, во время посещения Сорбонских лекций, произойдет, вероятно, та самая встреча, которая позже будет осознаваться одной из главных встреч в ее жизни: встреча с Николаем Гумилёвым.

2. «Закрыли путь к нескошенным лугам…»: диалог с Гумилёвым

* * *

Закрыли путь к нескошенным лугам
Темничные, незыблемые стены;
Не видеть мне морских опалов пены,
Не мять полей моим больным ногам.

За окнами не слышать птичий гам,
Как мелкий дождь, все дни без перемены.
Моя душа израненной гиены
Тоскует по нездешним вечерам.

По вечерам, когда поет Жар-птица,
Сиянием весь воздух распаля,
Когда душа от счастия томится,

Когда во мгле сквозь темные поля,
Как дикая, степная кобылица,
От радости вздыхает вся земля...

(1909)

Начавшееся в Париже, знакомство Лили Дмитриевой с Гумилёвым продолжится в одном из самых знаменитых литературных салонов XX века – в «Башне» у Вячеслава Иванова, куда Дмитриева была вхожа сначала как репетитор пасынка поэта, а после – как слушательница и участница «Поэтической академии», буквально – школы литературного мастерства, существовавшей под покровительством «великолепного Вячеслава». Дмитриева принимала в этих занятиях самое деятельное участие. Не пропускала ни одной лекции, прилежно записывала, выполняла «технические задания» и даже участвовала в докладах – к примеру, о старофранцузской поэзии, как явствует из ее писем к Максимилиану Волошину, также тесно связанному и с бытом «Башни», и с ее поэтической деятельностью. Однако Волошин зимой 1909 года (именно в это время и открывается «Поэтическая Академия») – далеко, в Коктебеле, а Николай Гумилёв – тут же, в Петербурге и «Башне»…

Как и Лиля, он истово увлечен лекциями Вячеслава Иванова о поэтической технике. Как и Лиля, не пропускает ни одного семинара. Как и Лиля, старательно пишет сонеты на заданные Ивановым рифмы. Вот и приведенный сонет Дмитриевой по сути является ответом на созданный по тем же лекалам сонет Гумилёва, в котором он фактически признается своей новой знакомой в любви:

Тебе бродить по солнечным лугам,
Зеленых трав, смеясь, раздвинуть стены!
Так любят льнуть серебряные пены
К твоим нагим и маленьким ногам.
…………………………
Как белая восторженная птица,
В груди огонь желанья распаля,
Проходишь ты, и мысль твоя томится:

Ты ждешь любви, как влаги ждут поля;
Ты ждешь греха, как воли кобылица;
Ты страсти ждешь, как осени земля!

Нетрудно заметить, что на страстное гумилевское признание (одни только «нагие и маленькие ноги», вызывающие в памяти пушкинский элегический вздох, чего стоят!) Лиля отвечает сдержанно и осторожно, гася его пассионарность интонацией печальной усталости: «моя душа израненной гиены», «моим больным и маленьким ногам». Создается впечатление, будто бы она хочет несколько охладить его пыл; и это естественно: в 1908–1909 годах Дмитриева ведет напряженную переписку с Волошиным, поверяя ему все свои новости – как учителю и «вожатому» ее юной смятенной души: «Вяч Ив рассказал, что можно написать сонет, и другой должен ответить, повторяя рифмы, но по возможности избегая в одной и той катр одинаковых слов. На этом, кажется, все сойдут с ума. Гумилев прислал мне сонет, и я ответила; посылаю на Ваш суд. Пришлите и Вы мне сонет Еще стихов, милый, милый Макс! (1 мая 1909 года)».

Волошин, также увлеченный столь необычной и вдумчивой корреспонденткой (читает книги по теософии! переводит со старофранцузского! пишет стихи!), приглашает ее в Коктебель, уже несколько лет как ставший любимым курортом творческой молодежи Серебряного века. Туда же он приглашает и Гумилёва – между прочим, в письме к нему прилагая свой собственный, испрошенный Лилей сонет на рифмы Вячеслава Иванова. Сонет, в котором парадоксальным образом предсказывает «перемены», ждущие в скором времени всех троих:

Влачился день по выжженным лугам.
Струился зной. Хребтов синели стены.
Шли облака, взметая клочья пены
На горный кряж. (Доступный чьим ногам?)

Чей голос с гор звенел сквозь знойный гам
Цикад и ос? Кто мыслил перемены?
Кто, с узкой грудью, с профилем гиены,
Лик обращал навстречу вечерам?..

Теперь на дол ночная пала птица,
Край запада лудою распаля.
И персть путей блуждает и томится...

Чу! В теплой мгле (померкнули поля...)
Далеко ржет и долго кобылица.
И трепетом ответствует земля.

25 мая 1909 года Лиля Дмитриева и Николай Гумилёв уезжают к выжженным лугам и синеющим горным кряжам.

Уезжают в волошинский Коктебель...

 Источник: https://prosodia.ru/catalog/shtudii/10-klyuchevykh-tekstov-cherubiny-de-gabriak-poetessy-kotoroy-ne-sushchestvovalo/