Судьба подарила мне счастье: я встретила Германа, ставшего моим мужем, и породнилась с его семьёй: мамой, Музой Павловой, и отчимом, Владимиром Буричем. Оба были литераторы. И я окунулась в новый, интересный мир, познакомилась с известными писателями, художниками, учёными. А о тех, с кем уже не довелось познакомиться, слушала захватывающие рассказы. Знакомство со свекровью  состоялось в октябре 1966 года. О Музе Константиновне Павловой, или просто Музе, так как она сразу распорядилась убрать отчество в общении с ней, я знала только то, что она занимается переводами стихов и пишет пьесы; некоторые из них идут на сценах только на Западе.

А жила Муза тогда в самом центре Москвы, метрах в 150 от известного не только москвичам магазина «Чай-Кофе» на улице Кирова (теперь Мясницкая). Маленький переулок, название которого точно совпадало с его расположением – Кривоколенный, – представлял в то время островок старого города со старыми домами и  переделанными в коммуналки квартирами. Длинный список жильцов на входной двери указывал количество звонков к каждому. К Музе – восемь! А всего семей – двенадцать! Единственная кухня размещалась в довольно большом круглом зале. В лучшие времена там, видимо, танцевали, а в последующие – поставили плиты и хозяйственные столы, а свободный центр служил площадкой, где обычно собирались женщины для обсуждения новостей. Музина комната была с ней рядом. В комнате (метров 20), не было никакого уюта. Она напоминала скорее рабочий кабинет, в котором можно было и переночевать, и поесть, с двумя столами: большим – для работы, поменьше – для еды. Тахта, шкаф и на одной стене самодельные полки, на которых с одной стороны аккуратно расположились разные вещи, а с другой – книги, журналы, словари и множество толстых папок. Главное – работа, всё остальное подчинено ей. Через два года Муза с её мужем, поэтом Владимиром Буричем, переехали в 2-комнатную квартиру кооперативного дома для писателей. Началась новая, другая, жизнь – вместе и без свидетелей. У каждого была своя комната, а на кухне Муза – единственная хозяйка!

Муза прославилась в литературных кругах прежде всего как блистательный переводчик поэтических произведений, как иностранных, так и наших, из советских республик, авторов. До сих пор в ее переводах издаются стихи Гёте, Гейне, Мицкевича, Тувима, а на сценах идут пьесы Мрожека и Ионеско. Особую известность получили её переводы турецкого поэта Назыма Хикмета. Власти преследовали поэта за коммунистические взгляды, и тот бежал из турецкой тюрьмы в Советский Союз. Тут его приняли, обогрели и… прославили – стихи его печатались где только можно. Свои стихи Муза никогда не афишировала. Единственный ее сборник «Полосатая смерть» был выпущен в 1943 году. Но мало кто знал о нём.

Муза, конечно, была трудоголиком! Её отличали необыкновенная работоспособность и предельная обязательность, что особенно ценилось издательствами: она ни разу не нарушила сроков сдачи работы, поэтому и без новых предложений никогда не оставалась. Однажды произошёл такой случай. Литературное начальство готовилось отмечать какую-то дату советско-вьетнамской дружбы, и решили издать объёмный том («кирпичик») вьетнамских поэтов. Самые известные специалисты получили по порции вьетнамских стихов с подстрочниками и должны были сдать работу к определенному сроку.  Но выполнила его только Муза. Все остальные вернули свои порции: перевод поэтического текста оказался очень трудным из-за специфики вьетнамского стихосложения и, главное, – незнакомого менталитета. Это стало каплей, переполнившей чашу подозрений: пошли слухи, что Муза работает не одна – мол, у неё есть команда, которая помогает ей качественно и в кратчайшие сроки выполнять любую работу. Узнав об этих слухах, Муза на одном из совещаний литераторов предложила закрыть её в комнате, дать любой текст для поэтического стихотворного перевода и назначить время, что и было сделано. Результат превзошёл все ожидания: всех поразило высокое качество перевода, да ещё и за такой короткий срок. Издательство вьетнамского «кирпичика» поступило так: директор и главный редактор приехали к ней домой, привезли все непереведённые стихи, пали в ноги и умоляли Музу сделать всю работу за месяц. Она сдала её через три недели!

Спустя какое-то время звонит Муза: «И-и, приезжай срочно, мне принесли то, о чём я мечтала долгие годы». Приезжаю – показывает кольцо: старинное, в белом золоте, большой сапфир, овальный, величиной с зерно фасоли, тончайшей огранки, темно-синий, таинственно мерцающий, окружённый маленькими бриллиантами. «Нравится?» – «Очень! А вам?» – «Тоже. Стоит 5000 рублей!» – «А деньги?» – «Получила за вьетнамцев». – «Так в чем же дело? Покупайте, не раздумывая!» – «Это – моё последнее желание…» Да… Стоит задуматься.

Комната Музы в новом доме постепенно преображалась, становилась уютнее. На окнах появились шёлковые шторы на подкладке, на тахте – красивые подушки. Напольное зеркало в широкой витиеватой раме красного дерева расширяло пространство. Старинный комод и петровских времён стол с деревянной инкрустацией завершали убранство комнаты. За этим столом она обычно и работала, а гостей угощала только по особому случаю, а так – на кухне. На стенах два портрета Музы: один, маслом, Вейсберга, второй - графика, Горяева. Первый  мне не нравился, а второй, романтический, я очень любила. Оба пропали… 

Приезжаем как-то с Германом навестить её. Сидит за большим раздвинутым антикварным столом – работает: пишет новую пьесу. Просит Германа дать ей какую-то книгу, лежащую на краю антикварного комода. Герман вытаскивает книгу из-под стопки листков – а за его рукой с книгой – шлейф… пыли. «Мам, давай мы тебе купим пылесос!» – «Зачем?» – «Будешь пыль убирать. Смотри, сколько её везде…» – «А я люблю пыль!» – «Да-а? Ну, будешь включать пылесос… наоборот!» Смеёмся. Муза добавляет: «Для меня уборка – это несделанная работа, непрочитанная книга, отказ от встречи с друзьями…» .Зато у неё, вместо помощницы по дому, на постоянной месячной оплате был мастер из гаража, который полностью обслуживал ее любимого железного друга – от мытья до капремонта. Это было важнее!

Каждый день Муза работала – напряжённо и с увлечением, делала переводы – для денег, по ее словам, а стихи свои и пьесы писала «в стол». И часто встречала гостей, угощая их на заставленной, загромождённой вещами кухне – лишь бы стол был свободен от ненужных вещей.. Это было время, когда она могла спокойно выслушивать «спиной» (слова Володи) его длинные монологи, так как готовила обед, часто любимые борщ или щи. Потом работа в своей комнате, куда Володе в это время входить запрещалось. Короткий дневной сон – и снова работа до позднего обеда, часов в семь-восемь. Оказывается, это было интервальное голодание, как бы теперь назвали такой режим питания.

Первые два-три года мы виделись с Володей редко, когда я ненадолго приезжала к Музе чем-нибудь помочь или куда-нибудь съездить вместе. Володя был младше меня на полтора года. Позже, когда я сердилась на него, то (про себя, в шутку, конечно), произносила: «Щенок!» Но, соблюдая семейную субординацию, общались на «Вы».

Несомненная расположенность ко мне Музы, готовность всегда помочь, поддержать и искренняя радость каждой встрече (правда, не любила обниматься и целоваться) подавляли мелкие обиды. От друзей и знакомых я узнавала, что Муза гордится невесткой. Даже возила меня «на смотрины» к Лиле Юрьевне Брик (Германа та знала ещё мальчиком). Чувствовала, что, несмотря на несовместимость характеров, ревность к сыну и молодому мужу, мы оценили друг друга и крепко, душевно привязались. Всегда вместе переживали события жизни, делились сокровенным и помогали друг другу, но жили принципиально всегда отдельно.

В компании Муза была просто обворожительна. Пела, аккомпанируя себе на рояле: она ведь с отличием окончила консерваторию по классу рояль-орган и год работала тапёром в ресторане. Помнила весь ресторанный репертуар и исполняла своим высоким приятным голоском и Вертинского, и Петра Лещенко и, пародируя, песни «русского шансона». Необычайно выразительно читала свои замечательные сатирические пьесы для «балагана на площади», как она их называла. В диалогах, не называя имени героев, ярко передавала особенности речи и интонации каждого – очень смешно. Стихи свои, кстати, читать вслух Муза не любила – слишком личное, интимное. Видно, не хотела прилюдно обнажать свою душу, свои чувства. А стихи такие проникновенные, пронзительные, особенно лирические, посвящённые Володе, что читать их без слёз я не могу до сих пор…

Особенно мы любили и ценили Музины пьесы. Они были чем-то новым, неожиданным и дерзко смелым в тихой гавани соцреализма. В них правил абсурд, нереальное сочеталось с реальным, и это воспринималось как само собой разумеющееся, как обыденное. Но в этой обыденности, в простодушных диалогах героев затрагивались глубинные стороны жизни целого народа. Мы узнавали себя и свою жизнь, и становилось страшно. Но это подспудно, в глубине, в ассоциациях. А так, внешне, на поверхности, вроде бы, всё, как обычно в жизни, – смех и слёзы. В этой глубинной обнажённости жизни и таилась сила воздействия этих маленьких пьес!

У нас в стране их не печатали и не ставили. Первая книга Музы «Балаган на площади и другие сатирические произведения» увидела свет в России только в 1990 году. А на Западе уже с начала 60-х пьесы эти с большим успехом шли на сценах театров стран восточной Европы, и в Париже, и Стокгольме. Там высоко оценили нового русского драматурга, поставив её имя в один ряд с именами Платонова, Зощенко, Хармса, Мрожека, Ионеско. 

Музины пьесы – это особая «песня» и в нашей жизни. Мы просто жили по ним, часто цитируя, как пословицы, любимые строки текста. Преданным друзьям читали вслух, а уезжая из дома, прятали сброшюрованные нитками вручную листки в нишу пола под тахтой, маскируя отверстие выпадающими паркетинами. Боялись. Было и такое…

А смеялась Муза, вернее сказать, хохотала так заразительно и громко, что буквально штукатурка сыпалась с потолка! Высокий, чистый, нежный голос сохранился  нее до конца дней. Контрастируя с мощью натуры, он вводил в заблуждение и часто обезоруживал, создавая облик слабой, беззащитной женщины. И она пользовалась им виртуозно, как музыкальным инструментом. Бывало, сухо и желчно бросит нам с Германом нечто несправедливое, мы докажем ей обратное, как говорится, «прижмём к стенке»,а  она вдруг произнесёт тихим, нежным голоском: «Вы… правы: я, наверное, ошибаюсь...» И сразу хочется попросить прощения… у нее! Ну просто – «Дюймовочка», а на самом деле – «танк в вате»!

О Музе ходили легенды и слухи. Как-то приезжаю к ней (ей уже было за 80!) и в разговоре об этих слухах бросаю: «Музочка, говорят, у вас молодой любовник…» Тут же ответ: «Не переубеждай!» Вот так! Смеялась и удивлялась. 

А за глаза Музу называли «атомный котёл». Уверена: что на такую характеристику повлияли не столько количество мужей и романов, сколько невероятная энергетика натуры и завидные работоспособность и целеустремлённость. «Ничего не откладывать!» – с этим правилом она жила постоянно. Если бы не Муза, Володя никогда бы не увидел напечатанными свои белые стихи ни в первом сборнике четырёх авторов верлибра «Белый квадрат» (1988) , ни единственную свою авторскую книгу «Тексты»! (1989). А после ухода Володи, за полтора года до своей тяжёлой болезни, Муза переделала свою пьесу «Проделки Дон Жуана», которая с успехом шла в театре Маяковского, и выпустила в свет книгу: Владимир Бурич «Тексты». Книга вторая (стихи, парафразы, из записных книжек) (1995). Как много было сделано!

К нам, в деревню, переехать она не захотела.

Когда уже ушли из жизни и Володя, и другие родственники, вечерами в одиночестве она раскладывала пасьянсы. О чём она думала? Что вспоминала? Тоску и одиночество подавляла напряжённая работа и новые стихи.

 Вот некоторые из них:

В.Б. 

Ты, дерево, найди его в земле,
Обвей своими сильными корнями,
Согрей его в своём живом тепле
И будь последней связью между нами.

22 ноября 1995 г.

Эпитафия Владимиру Буричу  

Спи, ты нашел покой в могиле.
Господь простил твои грехи.
А что ты не доделал в мире,
доделают твои стихи.

Конечно, мама Германа – была женщина необыкновенная, и стихи, и пьесы её тоже необыкновенные. А люди её ближнего круга! Достаточно только назвать имена её друзей и хороших знакомых, чтобы представить, с какими замечательными людьми она общалась. Это Шостакович, Ахматова, Зощенко, Лиля Брик, Арцимович, Мигдал, Горяев, Краснопевцев, Манухин, Вейсберг, Костаки, Свиридов (всех не перечислить!). Каким же интересным и притягательным человеком надо быть, чтобы привлечь к себе и долгие годы поддерживать отношения с такими выдающимися людьми, которые представляли цвет и гордость творческой и культурной интеллигенции России!

 Источник:  https://webkamerton.ru/2024/01/muza-i-volodya

Печатается с сокращениями