Мне не повезло: городская библиотека Медвежьегорска оказалась закрыта, когда погас свет, о чем сообщалось в написанной от руки карточке. Так что мое искреннее намерение посмотреть книги и проверить каталоги ни к чему не привело. Сквозь стеклянные двери я видел только ряды высоких стеллажей и несколько унылых столов. Однако я постоял немного, надеясь, что кто-нибудь из сотрудников подойдет. Как раз когда я собирался уходить, вдруг почувствовал, что кто-то стоит за мной. Я не двинулся с места, делая вид, что продолжаю заглядывать внутрь. Затем краем глаза, на терракотовом полу возле входа, рядом с моими туфлями, я заметил тень высокого мужчины, опирающегося на длинную, еще более высокую палку. Это была не моя тень! Я быстро обернулся, но за мной никого не оказалоь. Почему-то я вздохнул с облегчением, хотя бояться было нечего — в конце концов, был середина летнего дня. На всякий случай я вновь посмотрел на землю: от чужой тени не осталось и следа, только моя собственная. Мог ли я дважды ошибиться? Конечно, мог, но тогда я этого не понимал. Спускаясь по ступеням, убежденный, что это было лишь мимолетное заблуждение, я вдруг услышал рядом с собой сильный мужской голос: «Не уходи, у меня для тебя кое-что есть. Но, пожалуйста, пока не открывай дверь. Договоримся сделать это чуть позже…».

И всё! Я остановился и долго стоял как вкопанный, держа в руке белый конверт. К счастью, неподалеку была небольшая площадь со скамейками: я с трудом добрался туда, растерянно сел, положил конверт рядом с собой и стал ждать, как и просил голос. Раз договор, то договор. Прошло добрые четверть часа — и ничего, потом еще пятнадцать минут, — ничего: я медленно приходил в себя, успокаивался, возвращал самообладание. Чтобы отсрочить неизбежное вскрытие конверта, я принялся, как и каждый день, делать заметки. У меня был свой метод: я посвящал каждому пункту не более нескольких слов, которые писались быстро, разом, без отрыва ручки от бумаги. Я отметил новые названия улиц (Коммунаров, Третьей Пятилетки), лозунги с предвыборных плакатов (эффективность!), призывы  присылать анонимную информацию (налоговая служба в этом преуспела), объявления о продаже конфискованных товаров (тоже налоговая служба), надписи на стенах («Путин говорит за нас!») и так далее… Из-за обилия новой информации я почти забыл, зачем сижу. Вдруг послышался  громкий автомобильный гудок, и это меня совершенно отрезвило. Инстинктивно я взглянул на часы и понял, что прошел час, потом вспомнил о конверте. Где он? На скамейке его не оказалось! Так где же он… Конверт меня ждал: он проскользнул между перекладинами скамейки и упал на гравий. Может, подождать еще немножко?… Как по-русски сказать «конверт»? Канвьерт. Я осторожно взял его в руки: внутри была светло-голубой листок, сложенный вчетверо, на которой печатными буквами было выведено только одно слово: ЛИХАЧЕВ. Теперь все стало ясно. Я подумал: «он все-таки нашел меня...». Оставалось лишь то, чего наша капризная эпоха очень не любит: ждать...

Я давно знал о Дмитрии Лихачеве. Его книга «Художественное наследие Древней Руси» хранилась у меня дома целую вечность; я купил её, как только она вышла, в 1977 году. Лежала, ожидая своего часа, и наконец-то этот час настал, потому что я взял её с собой в Россию. Последнее книжное приобретение, менее двадцати лет назад, — это «Поэзия садов». Я пролистал эту ученую книгу в зелёном переплёте с подзаголовком «О семантике стилей садов и парков», когда готовился к сражению за создание крупнейшего ботанического сада в Польше в Миколове. Но здесь, в Карелии, где можно было бродить по лесам целыми днями, не встречая ни души, я вспоминал о наших намерениях с большей скромностью, хотя и не изменил своего мнения. До сих пор я считаю, что создание садов, независимо от их автора или масштаба предприятия, подобно занятиям поэзией: оно требует идеи, формы, времени и аудитории.

Для меня Лихачев был выдающимся историком; Я считал, что нужно знать его работы, вот и всё! Но мне никогда не приходило в голову, что академик Лихачёв был заключенным в сталинских трудовых лагерях: я узнал об этом только перед отъездом. В истории не существует предположений, только факты и документы, и ни в одной из упомянутых книг не вспоминается прошлое автора. Сам же Лихачёв сумел рассказать правду о себе лишь в конце жизни, в 1988–1991 годах, когда в России произодило невероятное количество событий, связанных с прошлым. Тогда он опубликовал мемуары, в которых писал о своём аресте, о ленинградских следственных турбулентностях, о ссылке на Соловецкие острова, а позже — о строительстве Беломорского канала. И вот, человек, так много писавший о поэзии садов, уже пережил ГУЛАГ на островах, где средневековые монахи сумели создать субполярный рай; тот человек, который занимался изучением садов богачей, построенных сотнями крестьян под кнутами управляющих, воочию увидел строительство канала, осуществлявшееся в советском раю за казенные деньги тысячами заключенных под надзором ГПУ (у этих работ было нечто общее: никто никогда не спрашивал мнения тех людей, что проливали там свои пот и кровь...).

Когда я вспоминаю этот момент, мне кажется, что я даже немного задремал — очевидно, это было необходимо: сон, в конце концов, естественный спутник бодрствующей жизни, её безопасное убежище и пристанище, помогающее выйти на свет и в мир. Из-под закрытых век я увидел, как тень снова растёт рядом со мной: она была похожа на ту, что была под дверью библиотеки, но теперь более вытянутая, с соответственно более длинной палкой. Никакого сидения, пора двигаться! Я встал, отряхнул штаны, перед нами раскинулся августовский город. Ничто нас тогда не торопило, никаких дедлайнов, ограничений по времени, обедов, перерывов на кофе,ничего подобного… Мы шли спокойно, шаг за шагом, в ритме, давно забытом моей эпохой, изредка небрежно поглядывая себе под ноги.: Так идут паломники, хорошо зная путь, потому что знают, сколько ещё предстоит пройти, и не нужно беспокоиться о том, что осталось позади. История моего спутника разворачивалась, словно длинная лента; когда нужно было, я мог прервать его, спросить, и часто этим пользовался…

Он был арестован в феврале 1928 года в Ленинграде, тогда еще студент-филолог университета. Непосредственной причиной стало его участие в Космической академии наук или КАН. Инициатором проекта был его близкий друг Фёдор Розенберг, сын фармацевта. Федя собрал с десяток студентов, создав общество с серьезно звучащими «функциями», а также «обязанностями» в виде лекций, в соответствующих «отделах».

— А что вам дали?

— Орфографию и отдел меланхолической литературы.

— И это всё?

— Ещё были приветствия друг друга греческим киром, нашим собственным гимном, пение песен, совместные поездки в Петергоф и прогулки на лодках по Неве.

Что-то вроде наших филоматов в Вильнюсе сто лет назад, но без стремления свергнуть мир и мечтать о свободной стране, подумал я. Советские власти не обладали чувством юмора: все попали за решетку. Накануне ареста в доме Лихачовых внезапно пробили часы: механизм, когда-то намеренно обездвиженный его отцом, чтобы не напугать маленького Митю, вдруг дал о себе знать. После обыска его отвезли в следственный изолятор на улице Шпалерной, и тамб когда его затолкали в камеру, он понял вдруг сверхъестественный смысл происходящего. «Какой?» — я не мог этого вынести.

«Цифра 273 на двери была температурой холода в космосе». Через две недели были объявлены их приговоры: три года и более, Он получил пять. Осенью его отправили в Беломорье в Кемь, оттуда —  на корабле в Соловки: он провел там три года. Во второй половине 1931 года узнал, что людей с островов будут отправлять работать на сушу: в Карелии строился канал. Еще до того, как его отправили о этапу, Розенберг, его коллега по делу КАН, пусть и заключенный, но с определенными функциями, разослал о нем письма, представляя его как специалиста по бухгалтерскому учету. Поэтому Лихачев  не стал противиться депортации и так далее в Медгору. День прибытия туда он вспоминал как одно из самых прекрасных событий  своей жизни...

Над деревянным зданием станцией возвышалась на зеленом основании жестяная башенка, делая ее похожей на церковь у железнодорожных путей. Неудивительно, что, по многим свидетельствам, посетители крестились при виде этого здания, принимая его за церковь. Дело в том, что в Медгоре никогда не было собственной церкви — ни до революции, когда население насчитывало всего несколько сотен человек и было слишком бедным, чтобы содержать приход, ни даже в советские времена, когда Сталин стал богом, а в центре города построили огромную гостиницу НКВД для его жрецов и последователей. В любом случае, вокзал до сих пор стоит в том же виде, в каком был построен в 1916 году по проекту Руфина Габе, успешного петербургского архитектора шведского происхождения. Мы взошли по ступеням, ведущим к железному пешеходному мосту через пути. Уже на высоте единственного окна башни я увидел внизу Виктора Гришина, выглядывающего из двери вагона, в котором располагется железнодорожный музей. Гришин был там гидом и соавтором недавно вышедшей истории города (это была моя первая покупка). Я поклонился ему и спросил, могу ли я здесь беспрепятственно фотографировать. Он только махнул рукой — его разрешение для меня было чем-то из прошлого, эпохой подозрения и запретов, — и громко спросил: «Куда это вы теперь совсем один?»

Я понял, что для него я один. Я показал на свой чехол для фотоаппарата, и мы расстались. Я сделал несколько снимков башни и поднялся выше. Наши тени шли бок о бок, склоняясь на ажурных изгибах ступеней, а возле  головы моего спутника продолжала покачиваться дорожная палка. Мы достигли середины пешеходного моста и огляделись. Позади нас несколькими полосами тянулись рельсы, были видны бетонные столбы и длинные платформы. Сбоку стояли несколько неповоротливых киосков, вероятно, спроектированных их владельцами, а за ними — группа людей с ведрами, полными ягод и грибов, готовящихся к прибытию поезда. Женский голос объявил о прибытии поезда дальнего следования из Мурманска. Через пять минут! Торговцы перестраивались: они вытянулись выепочку их ведра сверкали, как серебряные щиты; они стояли, словно перед атакой, но еще не выходили за линию киосков; Такова была их тактика (я уже наблюдал за ними).

Затем я услышал от Лихачева рассказ о том, каким был день его прибытия. Он покинул Соловки, когда уже приближалась осень, дни были необычайно мрачными, с ндостатком солнечного света, и вот, прямо перед ним раскинулась Медвежья Гора, белая от первого снега, к тому же, залитая великолепным солнцем! Какое зрелище! К этому добавилось необъяснимое, почти радостное чувство необычайной свободы, хотя он находился в преддверье другого трудового лагеря… Он считал этот день одним из величайших восторгов в своей жизни,

даже более сильным, чем тот момент следующим летом, когда он узнал о своем освобождении.

Длинный поезд прибыл на станцию и прекратил свистеть. Из вагонов вышли кондукторы, около дюжины, каждый протирал поручни. Несколько человек медленно вышли из вагонов со своим багажом, еще около дюжины готовились к посадке. Тем временем на время остновки на платформу вывалилось не менее сотни уставших пассажиров. И именно к ним двинулась в наступление линия продвцов: её эффективность лучше всего была видна с нашей позиции. Рядом с каждым вагоном появилось ведро, и тут же выстроились очереди из нескольких человек: торговля шла бойко, покупатели несли чашки, банки и отсчитаные деньги. Между ними двигалась лёгкая бригада продавцов свежей рыбы, за ней следовала тяжёлая артиллерия с копчёной рыбой, разложенной на переносных грилях. На период торговли сотрудники правоохранительных органов, включая трёх железнодорожных полицейских, благоразумно скрылись в будках. Затем до нас дошло объявление об отправлении поезда. Оставшиеся завершали свои сделки, а какой-то нервный гражданин в футболке, всё ещё стоя на ступеньках восьмого вагона, угрожал своему товарищу…

Их отвезли в трудовой лагерь у озера. Лихачева поместили в барак, переоборудованный из вагона, и дали ему отдельную койку. Его находчивые коллеги позаботились об этом, а также обеспечили его включение в главную картотеку строительства; он маршировал на работу через «свободную» часть города. Из посетителей барака, где он обычно обедал, он вспоминал Некрасова, бывшего министра Временного правительства, а также певца Ксендзовского и скрипача Хайфеца. Ему также удалось встретиться с Юлией Данзас, с которой он познакомился еще вв Соловках; она представила его заключенному, обычному пекарю, единственным преступлением которого было сходство с царем Николаем II — этого было достаточно, чтобы отправить его в тюрьму. На местном пляже он однажды встретил поэта ГУЛАГа Алымова, автора пропагандистских стихов. Было еще много подобных встреч с людьми, он описал их в своих мемуарах, Он рассчитывает, то когда-нибудь я их прочитаю. Работая в бухгалтерии, он узнал о главной трудности этой профессии: не сходившихся балансах — когда он проснелся утром первого дня 1932 года, то целая группа бухгалтеров искала один недостающий рубль для ежегодного алансаа, пока рубль наконец не нашелся… Родители Лихпчева приехали к нему на несколько дней и сумели найти комнату со спальными местами на полу, но пьяный брат хозяина настаивал, что отец Дмитрия похож на бывшего офицера. Отец Лихачева на самом деле при царе был директором почтово-телеграфного управления в Санкт-Петербурге. «Ситуация становилась очень опасной, брат хозяна продолжал угрожать  поэтому моим родителям пришлось  сократить свое пребывание и как можно скорее уехать…»

Когда мы спускались вниз, на нулевой этаж, Лихачев прервал свой рассказ. Я тоже молчал. Спуск от вокзала был простым: мы дошли до перекрестка, где расположены здания областной администрации, выкрашенные в синий цвет. Там мы свернули направо на Советскую улицу и отправились вдоль спортивного поля к бывшему порту, некогда процветавшему, а теперь совершенно затихшему, но тщательно охраняемому. Наши шаги сопровождались стуком палки… Внезапно мы увидели строящуюся церковь, все еще покрытую строительными лесами. Случайный прохожий объяснил нам, что раньше в ней был рабочий клуб, и добавил, что раньше власти превращали церкви в клубы, а теперь наоборот. Поскольку он сказал это саркастическим тоном, я до сих пор не знаю, какой из двух вариантов он бы предпочел.

Мы продолжаем путь. Краем глаза я замечаю энергичные движения палки, и это поднимает мне настроение. Мы вступаем в заброшенную часть города, ткда когда-то в больших количествах перевозили древесину. Слева — железнодорожные пути, с другой — множество козловых и крановых установок. Наш путь проходит между ними; отсюда открывается прекрасный вид на пляж и край озерной бухты. Ближе к нам, за металлическим забором, разбросаны деревянные бревна. И тут я слышу его тихий голос:

«Деревья однажды спасли мне жизнь».

Я остановился, и он тоже. Через мгновение он начал:«Я уже рассказывал тебе о своих родителях… Когда я еще был в Соловках, они приезжали ко мне; тогда это было возможно. Пока я сидел с ними в гостевом бараке, вдруг вошел друг, вызвал меня из комнаты и прошептал мне на ухо в коридоре, что ночью в моем бараке готовится расправа.

Я тут же скрылся, в чем был, и спрятался за ближайшими дровяными поленницм, и простоял там всю ночь… Время от времени я слышал глухие звуки: там убивали дюднй.

Эти мертвые бревна стали для меня деревьями жизни, живица все еще сочилась тз них… Я не видел своих родителей до утра…

Мы продолжили путь по дороге вдоль насыпи. Мимо как раз проезжал товарный поезд с большими цистернами. Земля дрожала, грохот был невыносимым, все гудело, пока наконец не затихло. Я заметил, что мой спутник все еще следит за поездом. Он обернулся лишь тогда, когда последний вагон исчез.

«Знаете, это событие сильно изменило меня; я больше не боялся сражений, потому что почувствовал, что жизнь мне досталась заново. После нескольких месяцев в Медгорях меня перевели под Ленинград, в казармы Званека. Я стал диспетчером грузовых перевозок, отправляемых сюда. А когда строительство канала закончилось и, как и многих других, меня освоьолили, мне пришлось вернуться сюда, чтобы оформить документы…»

Мы расстались, когда дорога почти дошла до насыпи, и он вдруг сказал, что пойдет дальше в свою сторону. Я не спросил, что он задумал, или где эта «его сторона»; он, вероятно, тоже не хотел об этом говорить, потому что я вдруг остался один. Дальше я не пошел

Я вернулся мимо православной церкви, где начинается Советская улица, затем где-то по пути наткнулся на приземистое здание, обмотанное колючей проволокой, которое оказалось налоговой инспекцией. Пройдя еще немного, я увидел обветшалое зеленое здание с надписью «Дом молитвы для евангельских христиан», просторный двор за ним и детей, бегающих среди сохнущих простыней. Там начиналась улица Артемьева, солдата-красноармейца — он был местным, но погиб далеко, под Веной, как указывала мемориальная доска. Я почувствовал сочувствие к нему: в конце концов, он был единственным простолюдином среди влиятельных покровителей местных улиц, где его место было среди Горьких, Дзержинских, Кировых, где ему, изгою, наашось место в тревожно ярком пантеоне Страны Советов, пережившем большие перемены последних лет и совсем не беспокоящим нынешнее  поколение… Легко представить себе такие диалектические рассуждения: «Но вот эту улицу отдали Тимофею Никаноровичу ртеьеву, хотя он был простым человеком и к тому же важной улицей, потому что она ведет прямо к вокзалу, и всем приходится ее пересекать».

«Но они ничего не дали тем тысячам, которые погибли здесь, на этом месте. Потому что если бы каждому дали по улице, пришлось бы строить сотни новых городов»

«Какие там сотни —  тысячи…»

Через несколько дней, когда я возвращался в Польшу, я провел полдня в Санкт-Петербурге, ожидая свой самолет..возле гигантского памятника Горькому я наткнулся на небольшую площадь с песочницей, качелями и несколькими скамейками. На боковой стене соседнего дома, на фоне двух скрещенных свитков, изображающих книги, написанные старнным шрифтом, расходящихся во все стороны, было знакомое мужское лицо. Я сразу узнал его, я бы узнал его, даже если бы не было подписи (а она была). Таким образом, Лихачев снова встретил Горького, как и в 1929 году в Соловках, когда весь лагерь надеялся, что писатель, увидя страдания ГУЛАГа, опишет все властям, которые благодаря его рассказу немедленно все изменят.

Затем Лихачев мог увидеть, как Горький после разговора с четырнадцатилетним заключенным из исправительной колонии разрыдался на глазах у всех. Однако, когда тот отплыл с островов на пароходе «Глеб Бокий» (том самом, на котором привезли Лихачева), юный собеседник писателя тут же исчез (одна из версий: его расстреляли), и ситуация в лагере еще больше ухудшилась. Летом 1933 года, когда писатели из списка Горького прибыли к каналу Сталина, Лихачева там уже не было. Теперь же они стоят совсем рядом, на одной улице, только спиной друг к другу — могучий бронзовый Горький в расстегнутом пальто на большой площади рядом со станцией метро, а гипсовая голова Лихачева — на боковой площади рядом с песочницей. Каждый смотрит в своем направлении. Писатель. воспевший в своей книге о Беломорканале Сталина. в несколько десятков раз больше его жертвы. Эти пропорции — не вопрос математики.

Источник:  Marian Sworzeń. «Czarna ikona Biełomor. Kanał Bielomorski: Dzieje. Ludzi. Słowa». Wydawnicwo Sic! W-wa 2017