Этому меня научил Достоевский. Когда я оказалась в тюрьме в 1936 году, я сильно страдала; мне казалось, что меня лишили свободы, потому что я каким-то образом её заслужила. Но теперь! Теперь, когда я знаю, что вся Россия всегда была и остаётся до сих пор мертвым домом, что время остановилось между каторгой Достоевского и нашими собственными мучениями — я свободна, совершенно свободна! Мы умерли давным-давно, и мы лишь отказываемся это признать. Подумайте об этом: я теряю надежду, когда во мне вновь разгорается жажда жизни; я вновь обретаю её, когда чувствую в себе жажду смерти.

Густав Херлинг-Грудзинский, «Иной мир» (1941), рассказ заключённой

Я задавался вопросом, узнаю ли я её. И не только у меня была эта проблема. Лихачёв писал в своих мемуарах, что здесь, в Медгорах, она выглядела как старуха, идя на работу в потрёпанном плаще и опираясь на трость, но вскоре, в Ленинграде, после освобождения из трудового лагеря, она превратилась в элегантную, изысканную женщину в берете набекрень. Её брату, Якову, тоже было трудно её узнать, когда она приехала прямо из Советов в Берлин, где они встретились после долгой разлуки. Что же говорить о Владимире Юрьеве, друге юности, когда она объявила, что навестит его в Риме в 1940 году? Они не виделись почти тридцать лет. В его памяти она оставалась очаровательной спортсменкой ещё с тех времён, когда они вместе совершали конные прогулки в Петергофе, а он тайно был влюблён в неё, сестру своего друга…

Было почти четыре часа дня, солнце светило ярко, как и миллионы лет назад, и в небольшой лавке было полно покупателей, так как только что прибыла телега с партией свежих арбузов, сложенных в пирамиду за Башней. Я же довольствовался гроздью винограда; я был уверен, что виноград из Грузии, но оказалось, что он из Чили. Я спокойно ожидал Юлию Данзас, прогуливаясь возле памятника Кирову. Миронычу повезло больше, чем Ильичу, чей мраморный бюст с отбитым носом и красным пятном на затылке лежал позабытым в километре от него посреди мусора… Палец бывшего Первого секретаря бывшего Ленинграда теперь указывал с постамента прямо на мою современную голову, и это так меня растревожило, что я сделал еще несколько шагов, к зданию администрации канала. Следует признать, что Киров был своего рода декабристом: он погиб в декабре 1934 года, и сразу после этого была запущена вся преступная машина, нацеленная в первую очередь на партийный аппарат. Не успел я об этом подумать, как услышал неподалеку:

— Вы только не подумайте, что тогда брали только членов партии. Это очередная их ложь. Я сама тогда уже была за границей, и это единственная причина, по которой мне не нужно было беспокоиться о своей голове. Вы бы предпочли где-нибудь посидеть или нам прогуляться?»

В её вопросе уже содержался ответ. Мы шли по тротуару вдоль дороги. едущей на Пиндуши, а затем на Повенец. Юлия Николаевна говорила голосом, привыкшим не только к лекциям, но и к жарким спорам, раз медленнее, раз быстрее, и я, честно говоря, не знаю, что придавало её фразам больше ритма: те слова, которые она произносила, или шаги, которые она делала. Я старался слушать как можно внимательнее, останавливаясь сразу же, как только она останавливалась, и двигаясь в ногу с ней. Она начала свой рассказ так:

«Я родилась в Афинах — это было хорошее место, всегда так близкое моей матери. Моя мать, урожденная Аргиропулос, происходила по прямой линии от византийского императора — Романос Аргир был женат на княгине Зое Македонской. Меня отеляет от них тысяча лет… Такова правда, а. впрочем, у каждого есть предки… Мой отец был дипломатом. Миссия в Греции была невероятно важна для России — ведь именно оттуда к нам пришло христианство — поэтому она имела такое же значение, как для вас — Италия, а в нее входили Рим и Ватикан, вам я не буду этого объяснять. После смерти моего отца — это было в 1888 году, мне тогда было девять лет — мать забрала меня и моего старшего брата в Россию. Не буду вдаваться в историю семьи моего отца — известно, что они приехали из Франции, а брат моего деда был другом Пушкина и секундантом в его роковой дуэли. Мой дед, Карл, был губернатором Харькова, а его женитьба на бабушке, Юлии Зарудной, сделала его владельцем обширных имений. У них был единственный сын, Николай — мой отец… После Афин настало время жизни в украинской деревне — мы прожили там четыре года — к счастью, домашняя библиотека была огромной; вы даже не поверите, сколько там было книг…

— А можно спросить? — не выдержал я.

— Конечно! В каталогах было указано почти двадцать тысяч томов. Мама заперла для меня только книжный шкаф с французскими романами, оставив остальные открытыми. Так я читала, читала и читала… Сначала историки: Тацит, Геродот, потом, конечно, Вольтер, Руссо, Монтескье… К сожалению, это чтение не избавило меня от кошмаров, которые уже мучили меня: я постоянно слышала крики, стоны, будто весь мир страдал вокруг меня; это продолжалось несколько лет… Потом был Санкт-Петербург — мы поехали туда, мама со мной и Яковом, который только что поступил в юридический факультет. У меня были частные репетиторы, я рисовала, училась музыке и верховой езде — а когда мне разрешили сдавать экзамены в классической гимназии, я сдала их с отличием. Перед отъездом в Париж я прочла труды Отцов Церкви, философа Юстина и Василия Великого, а также «Исповеди» святого Августина… Но тогда меня интересовало не христианство — Евангелие я, конечно, знала, но предпочитала «Жизнь Иисуса» Ренана. Я была ребенком своего времени — меня увлекал дарвинизм, особенно книги Эрнста Геккеля, друга моего покойного отца, с которым тот переписывался…

Тут она остановилась и замолчала. С гулом и как бы намеренно медленно мимо нас проехал огромный лесовоз, перевозивший свежесрубленные и очищенные от коры стволы деревьев. Нас сразу же окутал запах мокрой древесины, витающий в воздухе вместе с летучими смолистыми ароматами. Машина проехала, а она все еще стояла… Увидев это, я решил напомнить ей о своем существовании и тихо, но четко напомнил:

«Потом Сорбонна, вы — вольнослушатель, лекции, семинары, увлечение Ницше и Шопенгауэром, беседы с профессором Дюшеном, изучение раннего христианства, особенно гностических сект. Лихачев писал, что вы получили докторскую степень».

При имени Лихачева она неожиданно прервала меня:

«Лихачев!» Я познакомился с ним в Соловках, когда он был еще молодым пареньком — мы работали вместе, управляя там колонией несовершеннолетних правонарушителей, которая называлась «криминологическим бюро», а потом нас всех все равно привезли сюда. Когда он публиковал свои мемуары, был уже стареющим учёным, поэтому, видимо, считал, что каждый автор книг должен быть доктором — кстати, я написала несколько книг за свою жизнь. Но — видите ли — наука не была моим предназначением, в любом случае, тогда ещё не наступило время женщин-учёных, и я всё равно хотела вернуться в Россию: это была моя родина. Вскоре после возвращения я опубликовала под псевдонимом книгу «Интерпретация мысли», отчасти потому, что меня интересовало не только то, о чём думают люди, но и то, как они думают — по этому случаю я стала членом Общества психологических исследований в Лондоне.

— А о чём она, если не секрет? — спросил я, когда мы переходили мост через Вичку, небольшую речку, гораздо меньше Кумсы.

— О бессмысленности всего… всего, чему посвящает себя человечество…И вы только представьте: книга была хорошо принята, даже готовилось второе издание. Однако меня удивило множество хвалебных писем от читателей, полных восторга от того, что… я лишала их надежды. Всё это происходило после 1905 года, когда Россия значительно изменилась и наполнилась новой энергией, а тут вдруг мой пессимизм так торжественно прославлялся, усиливая мои сомнения. С меня хватит! Я знала, что больше никогда этого не повторю. И начала посещать собрания Религиозно-философского общества, но это лишь обескуражило меня, потому что взгляды либерального духовенства совершенно не соответствовали тому, что я считала сущностью Церкви, так же, как и взгляды петербургской интеллигенции того времени: Мережковского, его жены Зинаиды Гиппиус, Карташева. И, конечно, Мейера, который также попал на Соловки — мы там познакомились — потом он был здесь, работал — он, философ — в проектном бюро неподалеку — он сам мог бы рассказать об этом гораздо больше, чем я: он был мастером рассказывать... Но вернемся к моей истории: я приехала из Парижа, и вот предложение от царицы Александры.

— Чтобы стать придворной дамой — вмешался я, стремясь продемонстрировать свои познания в некоторых вопросах.

— О нет! Только не придворной дамой», — фыркнула она. При дворе всегда использовались немецкие названия: я стала фрейлиной. Я отвечала за благотворительные дела, мне выделили две комнаты в Зимнем дворце, я могла беспрепятственно посещать тюрьмы, и делала это часто — позже выяснилось, что я сама окажусь в одной из них. В совершенно другом качестве».

— Если позволите, я бы хотел знать: в какой именно?..» — спросил я, будто бы был, по крайней мере, управляющим дореволюционной тюрьмой.

— В таком случае отсылаю вас к своей «Красной каторге», — услышал я, весьма озадаченный.

— Польского издания нет, — попытался я оправдаться.

— Был оригинал, французский текст, были также английская и итальянская версии, а вот вашей нет... Возможно, вы могли бы как-нибудь это исправить; это небольшая книга, всего несколько десятков страниц.

— Хорошо, обещаю, но, пожалуйста, скажите, о какой тюрьме вы говорили, раз уж начали…

— Она называлась «Кресты» и была на Выборгской стороне, я прибыла туда летом 1928 года, когда меня депортировали из Сибири в Соловки. И, возвращаясь к своим придворным обязанностям — моя новая должность не была слишком затруднительной, хотя и носила официальный характер. Тем не менее, я находила время для того, что меня завораживало: сект, нелегальным королевством отщепенцев, которые не желали знать мир, или которых мир не хотел видеть. Я многое знала о гностиках, начиная  с ранних дней христианства, и все же у нас в России, также был Раскол, существовала большая подпольная молитвенная группа как в городах, так и в сельской местности — хотя после 1905 года им стало легче, но они в это не верили. Поэтому я бывала на их собраниях, переодевалась по мере необходимости, наблюдала, слушала, а затем все записывала. Меня также привлекали оккультизм, магия, и я участвовала не в одном спиритуалистическом сеансе. Однако медленно, шаг за шагом, я переходила на другую сторону, отдаляясь от места, где царит разум. В качестве фрейлины я посещала главные русские монастыри и скиты, часто живя в них по нескольку недель, стоя в очередях к святым старцам, в том числе и лжестарцам. Осенью 1909 года я была в Риме на папской аудиенции для нескольких сотен паломников и поцеловала руку Папе Пию X, одна-одинешенька… Чем больше я изучала секты, плоды разделения, тем больше меня завораживало единство, воплощенное в Папе.

Ещё один момент: моё понимание концепции вселенской Церкви было довольно поверхностным. Да, я знала о некоторых попытках сблизить Церковь с Западом — было даже намерение отправить около дюжины православных священнослужителей учиться к бенедиктинцам в Монте-Кассино, но из этого ничего не вышло из-за сопротивления наших иерархов: они предпочли заигрывать с англиканами и мариавитами. Я не пренебрегала академическими контактами, которые установила ранее. В основном —  с профессором Хамаком и отцом Дюшеном: первый был протестантом, второй — католиком; последнего я особенно ценила, потому что именно он предвидел и почти точно предсказал ход моей жизни. Я могла беспрепятственно выезжать за границу, хотя, честно говоря, это было своего рода бегством: но я предпочитала это постоянным встречам во дворце с теми странными людьми, которых было так много вокруг царицы — Распутиным или другими, ему подобными. И все же я неустанно трудилась над работой о гностиках, собирая материалы для своей книги, делая выписки из сотен других книг — она была опубликована в декабре 1913 года под названием «В поисках Божества» — и таким образом, как вы бы сказали, вступила в ряды петербургских декабристов.

— Простите за мои неудачные упрощения, — ответил я, думая, что невозможно скрыть свои мысли не только от живых, но и от мертвых.

— Вам вовсе не нужно стыдиться — для нас, русских, это понятно… Только после публикации этой книги я поняла, что, хотя я уже многое знала о мировой истории, — всё ещё не знала, что делать с собой. И тогда мне пришла в голову мысль о монастыре, но только как о месте уединения, а не как о месте совместной жизни. Тогда произошло нечто, о чём я до сих пор не могу спокойно говорить. Это событие было записано, поэтому, возможно, лучше всего будет, если я просто прочитаю это вам.

И хотя я не видел, откуда она их взяла, я заметил в ее руках несколько аккуратно сложенных страниц. Не отдавая их мне, она задумалась на мгновение.

— Знаете, я все же передумала. Думаю, вам следует прочитать это самому — нет, не сейчас, а после нашего разговора, после того, как я вас покину. Прошу согласиться… — сказала она, протягивая мне бумаги.