Выпуск 60

Воспоминания

Халва-47

Михаил Николаевич Кураев

Обыкновенные путешественники, как известно, стремятся в неведомые страны, ради чего готовы идти на риск и приносить в жертву блага повседневной жизни. Отправляясь к неведомому, намечая цель, братья ни минуты не-сомневались в том, что цель того стоит, и шли на жертвы, готовы были претерпеть лишения, подчиняя будничное-течение жизни цели заветной, возвышенной. Цель первого путешествия была найдена в замусоленном библиотечном томе арабских сказок.

Халва!

Эта неведомая еще страна манила, звала, обещала...

На школьный завтрак братья получали по пятьдесят-копеек. Винегрет. Стакан чаю. Пончик. Неделя без блюдечка сладенького винегрета с подмороженной свеклой? Без пончика? А кусок хлеба, прихваченный из дома?

Две недели, всего-то! ну, три! и вот — материальные-ресурсы обещают успех экспедиции, загадочная страна будет открыта и покорена!

«Мой генерал, давненько мы с вами не едали халвы!-Не составите ли мне компанию!»

«Да, сэр, я тоже иду сегодня за халвой. Вы предпочитаете арахисовую или подсолнечную?»

«Хорошо бы спросить, ваше превосходительство, из-чего делают эту арахисовую?»

«Я вас понимаю. Не вижу, с кем бы можно было поговорить о халве».

«Вы правы, мой генерал, если бы мы были с вами-в Багдаде или Бухаре, там было бы с кем поговорить о халве».

Про Багдад братья все знали из цветного художественного фильма «Багдадский вор».

Они шли, минуя продмаг на углу 5-й линии и Малого, минуя рундук на углу 7-й, где продавалось все: спички, баранки, макароны, водка в «мерзавчиках», чайная колбаса,-маргарин, крупа, булки, и все с раннего утра до позднего-времени, чуть ли не до двенадцати ночи. Там же можно-было спросить и халву, но разве халва из рундука может-сравниться с халвой, пленившей их глаз на витрине кондитерского отдела лучшего на Васильевском острове магазина «Гастроном»!

Да, да, «Гастроном» на углу Среднего проспекта и-9-й линии, напротив табачной фабрики «Лаферм», имени, надо думать, много курившего Моисея Соломоновича-Урицкого! Да, да, вход с угла, три ступеньки вниз, а над-входом эркер, окнами и на Средний, и на 9-ю линию. В эркере сидела стрелочница!

Оттуда хорошо было видно, какие номера трамваев-подходят к перекрестку, и каким-то чудом, не выходя на улицу, сидевшая за окном в тепле стрелочница переводила стрелки.

Вот это работа! Техника будущего!..

Но как она выдерживала запахи, поднимавшиеся из «Гастронома», науке не известно.

Таких запахов, как здесь, не было нигде в мире! Взять ту же колбасу. Колбаса «Отдельная» из рундука попахивала-псиной. Скорее всего оттого, что под прилавком продавщица, утепленная одеждой в пределах, допускавшихся помещением размером в две телефонные будки, держала для тепла под прилавком еще и керосинку, сообщавшую всем товарам совершенно неповторимый привкус, словно собака, из которой приготовили колбасу, всю жизнь служила сторожем на нефтебазе. И та же колбаса «Отдельная» в «Гастрономе» в-строгой своей простоте выглядела и дышала вполне достойно рядом с «Ветчинной», «Докторской» и «Чайной».

А как мироточили «Любительская» и «Телячья»!..

И ни с чем не сравнимые ароматы рыбного отдела, где-продавцы, только мужчины в высоких накрахмаленных-колпаках, узкими длинными ножами препарировали семгу... А запах молотого кофе?.. Это вам не ячменно-желудевый «кофейный напиток «Новость»!

Даже бакалейный отдел и хлебный источали обещающее сытость благоухание, рассчитанное на тонкий и требовательный вкус. И конечно, ванильное-карамельно-шоколадно-кремовое дыхание кондитерского отдела...

Непомерные коммерческие цены и скромные карточные нормы превращали все это съестное богатство в-выставку, почти музей...

А музейное богатство и должно быть бесценным!

Когда братья вошли под благословенную сень «Гастронома», в коротких штанах на лямочках младший и в-штанах гольф с пуговкой под коленями старший, туго набитые звонкой мелочью карманы сообщали им поступь миллионеров. Они шли под своды «Гастронома», переполненные гордостью. Гордость торчала из них и в походке, и в переглядывании, и в жестах, во всех повадках людей, знающих вкус жизни.

Покупатели, особенно дамы, натерпевшиеся от-предприимчивости таких вот молодых людей в годы осады, с подозрением приглядывали за братьями.

Стройные и мускулистые, те не без удовольствия ловили обращенные к ним восхищенные взоры покупателей-и посетителей. Не каждый может вот так вот войти, вот так-вот подойти к кассе, встать вполоборота и — «Выбейте-ка мне двести граммов халвы!»

Да, были в «Гастрономе» и посетители, приходившие-лишь посмотреть, что почем, или, стараясь не замечать-искусительного богатства тонких яств, шли отоварить в-бакалейном полкило сахара по карточкам.

Младший поправил висевший на поясе всегда готовый к услугам хозяина окованный золотом кинжал... Да, в-кармане у него был складной ножичек, прихваченный на тот случай, если халву придется резать или отбиваться от-высадившихся на Остров пиратов.

В «Гастрономе» нужно уметь разговаривать, и они умели.

«Свежа ли у вас сегодня халва?» — маминым тоном,-в меру приветливым и в меру строгим, спросил младший,-пока старший проводил математические расчеты, калькуляцию предстоящей закупки.

Пожилая продавщица кондитерского отдела, округлая со всех сторон, как ромовая баба, переглянулась с-коллегой из бакалейного и проговорила с оттенком почтения и любезностью старых приказчиков: «Только утром-получена». И все-таки покачала головой: откуда такие берутся?

Сложив, умножив и разделив, старший определил: двести арахисовой и двести подсолнечной. Неведомой-оставалась территория тахинной, она же кунжутовая. Судя-по описаниям, фантастически вкусная и полезная. Но ее, надо думать, «не завезли».

Ничего. Нормально! Не все сразу!

Можно идти в кассу, где кассовые машины «National»,-одетые в стальной панцирь, покрытый крупной узорчатой-чешуей, после каждого поворота рукоятки кассиром издавали звон серебряных колокольчиков, будто этот волшебный аппарат превращал ваши денежки в чистое серебро,-которое тут же ссыпалось в подземные кладовые.

Пока взвешивали халву, младший, проглотив слюну,- не удержался и спросил: «Не подскажете, а арахисовая-халва из чего?»

«Подскажу, — с достоинством сказала «ромовая баба», — из арахиса».

Ничего не оставалось делать, как сказать за разъяснение «спасибо».

После того, как была заплачена кругленькая сумма в звонкой монете, кульки с халвой оказались в руках путешественников.

Первые тридцать шагов по 9-й линии они прошли-молча. Разговаривать было трудно, и не потому, что зашибала слюна.

Легкой походкой они ступали по камням Острова, не-оставляя следов.

Они даже не поднимали глаз на прохожих, чтобы не-видеть восхищенных или завистливых взоров. Они несли-вмиг пропитавшиеся жиром кульки с достоинством охотников, обвешанных трофеями, без слов говорящими и о мастерстве, и об удаче.

Нести халву домой было неразумно. Если бы мать узнала, что люди могут вполне обходиться без школьных завтраков, то последствия были бы легко предсказуемы. Рисковать было нельзя. А при клубе завода «Профинтерн», не доходя до Малого проспекта, что как раз на пути к дому, есть садик для прогулок и отдыха, а в садике — тир, давно-уже не работающий, но место вполне укромное.

Они шли по 9-й линии, не пряча лиц под широкими-полями шляп, которых на них не было, шли, не выбирая-глухих переулков, которых на выстроенном по линейке-Острове тоже не было.

Оба были преисполнены предвкушения.

Предвкушение — чувство исключительно индивидуальное, ни с чем несравнимое.

В конце концов, халва и есть халва, вкус у халвы для всех одинаковый, но предвкушение халвы у каждого свое, как счастье, оно только ваше, это плод вашего воображения, это ваша и только ваша мечта, это то любовное самообольщение, которому подчас суждено оказаться выше мечты воплощенной...

Настроение было — что надо!

—  Тысяча чертей, — сказал младший, — я забыл дома компас!

—    Пойдем по звездам, — сказал старший.

—    Жаль, нет дождя, — сказал младший.

—    Зачем это? — удивился старший.

—    Дождь смывает следы!

Путешественники позволили себе понимающе улыбнуться.

О! город умел привить своим обитателям вкус жизни, любил и умел повеселиться. Даже безвременная смерть-сына не послужила основателю города причиной воздержаться или хотя бы чуть сократить трехдневный, полный-веселья праздник по случаю девятой годовщины важной-военной победы.

И на Главной площади едва родившегося Города многие годы плаха и приборы для колесования соседствовали-с каруселями и качелями.

Немудрено, что самый знаменитый расстрел горожан тоже был произведен в саду, неподалеку от Главного дворца, где на Масляную неделю устраивались веселые балаганы, катальные горки, карусели и все такое.

С годами город оброс театрами на тысячи мест и театриками интимными, мест на сто — двести, ресторанами-с самыми разнообразными удовольствиями, помимо гастрономических, варьете, цирками, кабаре, кафешантанами, увеселительными садами и залами общедоступных-развлечений как для чистой, так и для прочей публики...

Но все это либо в центре, либо в ближних и дальних-пригородах! Могло показаться, что разгульный центр го--рода и самый его большой Остров, хранящий свой нрав, были отделены не только широченной рекой, но и еще-какой-то незримой границей.

Главный Остров будто стеснялся всех этих разудалых заведений. В дальнем краю, на 17-й линии, в небольшом-садике имелся «шикарный» зал, где песенки, куплеты и-шансонетки исполнялись на пяти языках, как бы отдавая-дань уважения пестрому многоязычному населению главного Острова. Здесь можно было увидеть семью японских-эквилибристов, партерных гимнастов из Германии, еврейских куплетистов и пожилую французскую певичку.

Едва ли к злачным местам можно отнести зал баронессы фон Дервиз на Среднем проспекте, что-то вроде-Народного дома, где шли даже оперные спектакли в качестве, как писали в газетах, «здорового развлечения для-народа». Именно «для народа». Разве почтенная, уважающая себя публика пойдет в зал хотя бы и баронессы на-«Риголетто» или «Севильского цирюльника», если днем представления и концерты даются бесплатно, а за вечерний билет берут три копейки?

Характерный для Острова ресторан, по первому своему званию — трактир с биллиардом, «Золотой якорь»,-в самом начале 6-й линии, тоже был заведением на свой салтык. Недаром же его любили студенты и преподаватели-расположенной неподалеку Академии художеств. И конечно, сюда же приходили студенты и преподаватели после выпускного акта. Те же Врубель, Васнецов, Репин, Поленов, Серов, да тот же Суриков, ученики страстного бильярдиста и превосходного учителя живописи Павла Петровича Чистякова.

Немудрено, что заведение это послужило добрым людям без малого сотню лет.

И, может быть, совсем не случайно один из садиков-на 9-й линии, отдавая дань традиции национальной терпимости островитян, носил имя «Профинтерн» . Впрочем, в незапамятные времена и садик, и двухэтажное здание-клуба принадлежало Христолюбивому Евангелическому-обществу.

Осенью сад закрывался на просушку, но в металлической ограде с южной стороны не хватало двух звеньев.

Дыра щерилась зубастыми обломками металла.

Дыру периодически заматывали проволокой, но проволока тут же исчезала.

Охотники за халвой, не выпуская из рук промасленных кулечков, пролезли в садик.

Перед ними открылось очаровательное запустенье-сада «Профинтерн», мирно хранившего осенние следы-усталости и покоя. Пространство сада заросло травой, не-кошенной, по-видимому, с середины лета. Дверь в тир висела на одной петле.

Увы, укромный уголок постигла судьба всех укромных уголков в общественных садах и парках.

Пришлось искать пристанище, не противопоказанное-гастрономическим наслаждениям.

Летняя эстрада, «раковина», оказалась единственным местом во всем саду, где среди сваленных скамеек, каких-то тумб, урн, щитов с полусодранными объявлениями и всяческой рухляди удалось разглядеть и вытащить однотумбовый канцелярский столик. К столику придвинули-пару сломанных стульев.

«Вкушение халвы»!

«Поедание халвы»!

«Причащение халвой»!

Сцена — это та вершина, куда поднимаются люди, которым есть что сказать человечеству! Сказать — как надо жить!

Вкушение халвы, если бы еще здесь случились зрители, можно было посчитать небольшим представлением, а судя по состоянию душ исполнителей, еще и священнодейством.

«Как кстати здесь эти черепа буйволов! — сказал-младший. — Отличные кресла! Рога послужат прекрасными подлокотниками».

На ломаных стульях, положенных плашмя, расположились с удобством и надолго.

Главное — не спешить! И они не спешили. Расстегнув-плащи из шерсти парагвайской антилопы, с виду похожие на детские бумазейные курточки швейной фабрики-«Маяк», они расположились в мягких креслах со всеми удобствами, забыв о карабинах и кинжалах. Каждый развернул кулек и выложил перед собой.

«У меня подсолнечная».

«А я люблю арахисовую».

«Дашь попробовать?»

«А я твою».

Младший достал окованный золотом кинжал и протянул брату. Кинжал был вонзен в рыхлую плоть халвы, и сказочное яство рассыпалось под легким касанием складного перочинного клинка с отбитыми костяными накладками. Вытерев руки о штаны, гурманы взяли пальцами ломкие слоистые кусочки и замерли, глядя друг на друга. Кто-первый?

Никто не испытывает такого одиночества, как заключенный в одиночке или человек на сцене перед пустым залом. Пространство, где летом выставлялись скамейки для зрителей, строго говоря, нельзя считать залом.

Эх, побольше бы зрителей, зрителей явно не хватало...

И зритель явился!

Только то, что они сидели на сцене, их и спасло, к ним невозможно было подойти незамеченным.

Они увидели, как из служебной двери клуба «Профинтерн», выходившей прямо в садик, показался Ванька-Грозный! Неумолимый! и в гневе страшный! заведующий тиром. Он был из тех, кто с беспощадной жестокостью-преследует своих врагов. Его настоящего имени никто не-знал. Да сам он, похоже, забыл, потому что на обращение-«дядечка Ванечка» клянчивших выстрел в кредит он отзывался в зависимости от настроения и количества уже выпитого пива: или кидал на шинельное сукно прилавка-свинцовую пульку, или пулял в просившего изощренно-непристойными словами.

Летом он служил в тире, в каком-то смысле в храме, посвященном Артемиде, богине-охотнице.

Начинающие Геростраты всеми правдами, а главным образом, неправдами, не имея средств, чтобы пострелять, стремились проникнуть в храм, чтобы так или иначе-осквернить стрельбище по жестяным зайцам, мельницам-и пароходам. «Дядя Ванька» навострился со своей полуногой ловить и крестить костылем осквернителей храма.

К потерявшим руку-ногу на войне, к носившим на еще-не обветшавших гимнастерках и кителях красные и особенно желтые нашивки было отношение одно, а Ванька Грозный, как оказалось, потерял свои полноги под трамваем перед войной. Можно было подучить какого-нибудь несмышленыша и попросить его за карамельку спросить-дядечку Ванечку, правда ли, что он ногу под трамвай сунул, чтобы на фронт не идти. Ответ дядечки Ванечки приводил юных провокаторов и подстрекателей в восторг!

По окончании сезона и закрытии тира, единственного-аттракциона в саду, Ваньку Грозного, надо думать, производили в сторожа или смотрители. Он давно уже не делил-сволочь на правых и виноватых. Сама принадлежность к-отродью была основанием для кары.

Вот и сейчас глаза его сверкали, грудь волновалась,-живот, наполненный пивом, булькал. Припадая на увечную ногу, он летел в атаку молча. Нет! не прогнать, прогнать можно и криком, а бить! бить! Он был суров и жесток, как коса в руках смерти.

Капли холодного пота выступили на лбах у искателей приключений, зубы крепко сжались, юные тела, уцелевшие под бомбами и снарядами, еще не знавшие глубоких-ран, прошиб озноб страха.

Честь требовала встретить врага лицом к лицу, но что-сказать маме, когда явишься домой, извалтуженный костылем нетрезвого сторожа. А как объяснить свое появление в закрытом на просушку осенью саду «Профинтерн»?-«Зачем вас туда понесло?»

Братья вскочили как ужаленные.

«Атас!» — вырвалось одновременно у братьев, их-словно ветром смело с эстрады.

Халва осталась на однотумбовом столике исходящим-реквизитом так и не сыгранного спектакля, из романтической драмы, едва не превратившейся в жестокую трагедию.

Они бросились в разные стороны.

Так уходят в отрыв.

Погоня за двумя зайцами, скачущими в разных направлениях, редко бывает удачной.

Вспотевшие и перепуганные, встретились у пролома-в ограде.

И в мирной-то спокойной обстановке пролезть, не порвав штаны, между чугунными зубьями было не просто, но в боевой ситуации обостряются все чувства, опасность-действует мобилизующе. Протырились в два счета.

На спасительном тротуаре 9-й линии отдышались и-осмотрели друг друга, нет ли где не замеченных в пылу отступления прорех. Прорехи были: у старшего — на рукаве, у плеча, когда летел через кусты, у младшего — на штанах, — зацепился карманом уже в ограде. Могло быть хуже. А эти — мать поплачет и зашьет.

«Ты чего ж халву-то бросил?» — с обидой накинулся-старший.

«А сам чего бросил?»

«Я думал, ты возьмешь», — с верой в то, что так оно и-было, убежденно сказал старший.

«Я арахисовой так и не попробовал».

«А я подсолнечной...»

«Ничего. Утром его найдут с разбитым черепом и тремя пулями в животе».

«Кого?»

«Ваньку, сэр».

«Как так?» — подумав, старший великодушно разрешил младшему придумать страшную казнь Ваньке Грозному. Лишь бы не молчать и не вспоминать оставленную-на поле боя халву.

«Несчастный случай, мой генерал. Он упадет c лошади».

Младший хитрил. Неведомо почему, но он себя считал-виноватым в провале экспедиции. Это его была идея — вылезти на сцену. Скамейку можно было найти и где-нибудь-в кустах.

«А как же три пули в животе?» — старший, как и всякий настоящий критик, не упускал случая напомнить сочинителю о правде жизни.

«Подумайте, мой генерал, можно ли усидеть в седле, получив три пули в живот? Упал. Разбил череп. Вот утром-его и найдут с тремя пулями в животе и разбитым черепом».

«Халву жалко. И чего мы рванули, как сумасшедшие...-Не убил бы».

«Двоих не убил бы, точно. Костылем не убьешь».

«Почему это не убьешь? старший снисходительно-усмехнулся. — Не знаешь, не говори. Царь, как раз Иван Грозный, одним ударом костыля убил своего сына».

«Ого! И что ему было?»

«А ничего. Царь».

Горестная участь прибитого царевича чуть заслонила-печаль от утраты так и не распробованной толком халвы.

Преодоленные опасности, как уверяют сочинители-приключенческих романов, лишь укрепляют веру в себя,-толкают на новые приключения.

 

Источник: «Ангел над городом». Санкт-Петербург, Изд-во Скифия. 2018

Халва-47




Выпуск 60

Воспоминания

  • Кем не был Чеслав Милош
  • Мой поэт
  • 1921 год, 9 октября
  • Эссе о смерти
  • "Памятный сентябрь, алели раны..."
  • Встречи с о. Яном Твардовским
  • Пролог (фрагмент книги «В доме неволи»)
  • "Мадам" (фрагменты книги "В доме неволи")
  • Операция на открытом сердце. Доклад
  • В калейдоскопе
  • Улыбающееся лицо молодежи
  • Вроцлав
  • Петроградские воспоминания (декабрь 1916 - июль 1917)
  • Усадьба семьи Кшесинских в Красницах
  • Жизнь Ляли, рассказанная ею самой
  • Константы Ильдефонс Галчинский – военнопленный 5700
  • Ирена Тувим: Биография. "Не умершая от любви"
  • "Выковыренные"
  • Константы Ильдефонс Галчинский - военнопленный 5700 (часть 2)
  • Невероятная жизнь. Воспоминания фотокомпозитора
  • Письма из плена
  • Вроцлав
  • Невероятная жизнь. Воспоминания фотокомпозитора (ч.3)
  • Воспоминания о Тырманде
  • Спасенные Шиндлером
  • Вера, Надежда, Любовь
  • Подпоручик Тадеуш
  • Корни и листья
  • Зеленый Константы
  • Бадмаша-целитель
  • Барбара Брыльская в самой трудной роли
  • Барбара Брыльская в самой трудной роли (Часть 2)
  • Воспоминание о вакцине от дифтерии
  • Барбара Брыльская в самой трудной роли (Часть 3)
  • Бездомные птицы
  • Судьба коллекции Сольского
  • Русские блины
  • О Сусанне Гинчанке
  • Из воспоминаний (1939 – 1941)
  • Россия и украинство
  • Толковый словарь «Палитра жизни»
  • Высказывания королевы
  • Встреча с наследником трона
  • Рождество в Москве. Записки делового человека
  • Воспоминания о великом князе Константине Константиновиче
  • Воспоминания о художнике Павле Щербове
  • Александр Куприн в эмиграции
  • Воспомиания об Ольге Серовой-Хортик
  • Шуша. Город на четырех реках
  • Воспоминания князя С.М. Волконского
  • Анна Андреевна
  • Воспоминания о матери
  • Бийск
  • Бийск (окончание)
  • Шемаха
  • Шемаха (окончание)
  • Взгляд в прошлое
  • Москва и Ленинград
  • "Хватит Волькера!"
  • Пражское восстание глазами Ярослава Сейферта
  • Случай в "Публичке"
  • Малиновое солнце за синим лесом
  • Не только о себе
  • Благоухание седин: Петр Вейнберг
  • Переводчик стихов К.И.Г. на чешский язык
  • Воспоминания о Музе Павловой и Владимире Буриче
  • Халва-47