Выпуск 60
Поэзия и проза
Noctes aninenses
Константы Ильдефонс Галчинский
I. РОДСТВЕННИК ГАНИМЕДА
Сказала: «Скоро полночь, гаси свет на веранде,
ну, не глупи, иди скорее!»
А я уже качался, как фляга на шаланде,
от запаха жасминного дурея;
и словно вдруг проснувшись, увидел я внезапно
через окно в зеленом хмеле:
веранду, этот хмель и со свечою лампу
на маленьком кронштейне.
Кронштейн морским коньком был, так вдруг вообразил я,
все видя в необычном свете,
свеча же – бедной бабкой, упрятанной в корзине,
которой потешался ветер.
А ветер шел верандой, комичный и душистый,
в иронии и полутени,
и весело шаталась, качаясь среди листьев,
та лампа на кронштейне,
лучи роняя всюду. И вот уже лучами
опутана ограда,
их гнал их ветер дальше, и залучились сами
деревья всего сада.
Увидел я внезапно – мне стало страшно даже -
явлений дивных по веленью Музы,
и музыка ночная в сердца вломилась наши,
точно вода, когда откроют шлюзы.
Как будто вол за волом, вверху тянулись тучи,-
и бор пылал, как факелом зажженный,
и рухнул я на землю от этих туч и ночи,
как топором сраженный.
Тогда святой росою омыл свое чело я,
какая-то пичуга отозвалась в поле,
И я в ночи кружился уснувшею пчелою
на диске в радиоле.
Очам моим закрытым открылись горизонты
смертельных далей, а ушам – органы,
и я узрел дубравы для царственной охоты,
а для влюбленных – тихие поляны.
Жасмином вновь запахло, и ветер расходился,
ночь мне в уста тутовником упала,
и я припал к земле, и за цветы схватился,
чтоб Зевс не утащил меня, пожалуй!
Зажглись на еебе звезды, все небо зазвездилось,
я ими тряс – ключей небесных связкой.
и приходили сосны, и каждая просила:
«Ах, сделай инструмент из нас ты!»
Потом запел сверчок, другой шумнул и замер,
потом застрекотали все пригорки.
Кот Соломон подкрался и осветил глазами
квадрат зеленой фортки.
II. ПЕСНЬ ИЮНЬСКОЙ НОЧИ
Увертюра
Когда в воздухе ночь народится,
любопытна она, как девица,
всс смешит и все ее тешит,
все ей хочется в руки взять.
Черт немало в подарок принес ей
звезд фальшивых с ярмарки звездной,
ночь созвездья к ушам примеряет
и во сне не желает снимать.
Но, окутана звездным чадом,
ночь, танцуя, проходит садом,
подорожкам, по улицам сонным,
и звенят сережки тяжким звоном.
И при каждом повороте ее танца
сад сияет изумпрудом и багрянцем,
а теперь подошла к нашим окнам,
и танцует, и так поет:
Ночь поет
Июньская я дева,
жасминная королева,
вглядитеь в мои лалони,
вслушайтесь в ночи ход!
Глаза заслоню вам снами,
питьем своим одурманю
и небо раскрою пред вами
рулоном серебряных нот!
Сверну я небо это
и сделаю кларнетом,
и запоёт, и поманит
звучанием своим.
Июньская я дева,
жасминная королева,
моя песнь сильнее, чем голод,
мои знаки - смарагд и рубин.
Ночь танцует
Задремали даже бабочки у лампы,
сад умолк, и сверчки замолчали,
ибо ночь плясала вокруг клумбы,
и браслеты ее бренчали:
Облачка музыкальной пыли
вылетали из-под ног ее в муке,
изумрудные кольца чертили
раз за разом вскинутые руки.
И ирис распустился поспешно
и уставился ночи в зеницы,
и скворцы покидали скворешни,
чтобы хоть взглянуть на танцовщицу;
А она с бубенцами, все чаще,
еще раз, еще раз и – кругами!
Так что стал изумрудом звенящим
целый сад под ее каблучками.
а поверхность клумбы зеркалом стала,
где созвездья смогли уместиться…
И заплакала ночь, и упала
в твои ноги раненой ночницей.
Ночь умирает
Месяц сник, его очи замутились,
взгляд его зеленым был и странным;
необъятные глубины открылись
для подушек и для диванов.
Звездочки из золота и мирры
рисовали на окнах свой ребус,
а из туч, как по лестнице мира,
к нам спускалось пение неба.
Мы тогда, как два язычника, отчаясь,
руки к небу воздели с мольбою:
«Ночь волшебная, длись, не кончаясь,
ночь, высокая колокольня!»
Но ночница лишь нас испугала,
запищав, и метнувшись, и сгинув,
а из опрокинутых бокалов
бычьей кровью пахли пролитые вина.
Ночь опять принялась за дело,
заплясала и так запела
«Июньская я дева,
Бог на меня разгневан,
смарагды мои и рубины
пропали, лишь месяц угас;
морщины меня украшают,
ах! Каждый шорох пугает!
Спляшу вам свой гневный танец
возле клумбы в последний раз!..»
Кода
Гееей!
Потерялись все рубины
и смарагды той дивчины…
Гееей!
Огонек зажегся в листьях,
встало утро, ветер, сон.
Спит ночница под карнизом,
дождь созвездий с клумбы брызнул,
разбежались и умчались
в глубину своих сторон.
III. НОЧНОЕЗАВЕЩАНИЕ
Я, поэт по имени Константы.
по-испански нареченный Ильдефонсом,
не в своем уме и в памяти нетвердой
пишу при свечах завещанье.
Мотыльки, замечу, вьются вокруг свечек,
и трепещут, и дрожит моя рука.
Мастеру, что создавал подсвечник,
завещаю я ночного мотылька.
Если он, терзаемый хандрою,
по вечерним улицам пройдется,
повстречает мотыльков, летящих роем,
А на клумбах –золотые колокольцы,
он увидит лица в желтом дыме,
остановится. И вспомнит мое имя.
А поэтам. сущим и грядущим.
завещаю кафельный камин,
моих помыслов и мыслей ждущий,
пару выделки не стоящих овчин
и луну, где я чернила прячу -
мне ее торговец сбыл бродячий.
И когда-нибудь, в года иные,
может и они. как я, точь-в-точь,
захотят найти слова ночные,
чтоб, вздыхая, обессмертить ночь –
буду я тогда из туч их искушать,
в манускриптах, в скрипе перьев возникать.
Я ведь ночью прошумел и отшумел
и до дна ее клавир уразумел.
Дочке моей Кире, балерине,
отпишу седьмое небо в завещанье,
херувимов, распевающих терцины,
шум высокий и огней блужданье,
и природу – сундучок с секретом:
пусть по ней своим научится балетам!
Теофил! Тебе. о друг сердечный,
завещаю переулок для прогулок
и ворота целые на Лешне,
Те – с железным кованым Нептуном!
Он сбежал, измучен суетою
городской – и стал спокойною звездою.
Добрым людям – все очарованье.
что успел собрать, как азбуку, дарю,
весён, зим и лет чередованье,
дятлов всех, и даже мошкару –
ту, что у акаций ночью вьется
и на зорьке с жизнью расстается.
А моим стихам – весь фосфор бури,
чтоб их блеск вертепы тьмы разнес!
А моей Стройной, моей Смуглой. моей Хмурой –
капли слез.
1939
Noctes aninenses
Предлагаем нашим читателям новое прочтение фантастической поэмы Константы Ильдефонса Галчинского «Noctes aninenses» («Анинские ночи»). Поэма была написана Галчинским в течение трех дней и ночей в июне 1939 года в пригородном дачном местечке Анин близ Варщавы. Семья Галчинских (поэт с женой Наталией, трехлетней дочкой Кирой и котом Андрюшей) перебралась туда из Вильно и поселилась в деревянном домике, окна которого выходили в сад, а за оградой начинался лес. Неподалеку жил закадычный друг поэта, художник Ежи Заруба. Вдова поэта Наталия Галчинская вспоминает: «Однажды июньскою ночью он неожиданно для себя увидел всю красоту этого сада в блеске и тенях, темную синеву звездного неба, проносящихся с писком летучих мышей. Он вернулся в комнату, сел за стол и не отходил от него три дня и три ночи. А когда встал, поэма «Noctes anuinenses» была готова. А когда он читал ее мне, то был счастливым, воспламененным, сиял и и светился, как горный хрусталь. Он отдавал себе отчет в том, что сотворил шедевр…»
