Выпуск 19

Краеведение

Три дома на Фонтанке

Андрей Яцевич

В своем столь ценном труде, посвященном архитектуре Петербурга, В. Я. Курбатов, относительно трех старинных домов у Семеновского моста на Фонтанке (№№ 97, 99 и 101), лишь вскользь отметил, что это — «дома конца XVIII века. За ними остатки знаменитой Вяземской Лавры». Между тем эти три дома связаны с людьми и событиями, не прошедшими бесследно.

Громадное место это, включавшее четыре нынешних участка по Фонтанке и тянувшееся вглубь до самой Сенной площади, принадлежало в конце XVIII в. известной Агафоклее Александровне Полторацкой. С ее портрета работы Левицкого смотрит блестящая красавица с улыбкой на устах. Кто бы в ней узнал знаменитую своей жестокостью тиранку «Полторачиху»!

Муж ее, ловкий украинец, владевший прекрасным голосом, получил в Петербурге должность «уставщика Певческой капеллы», то есть ее директора. Второй женой его была «Полторачиха», так широко прославившая свое имя. Исключительная энергия Полторацкой способствовала тому, что к концу жизни ее состояние исчислялось в 13 000 душ. Одинаково жестокая и с крепостными и со своими детьми, она приказала однажды высечь провинившегося пред нею сына-офицера. Страдая бессонницей и тщетно испробовав все средства, Полторачиха приказывала собирать своих крестьян и сечь их перед окнами своей спальни. Как передавали современники, «стоны и крики избиваемых действовали на нее, как морфий, и она тотчас засыпала». Несчастные жертвы Полторачихи нашли, наконец, способ ее обманывать. Сговорившись с дворней, приставленной «для сечения», они поднимали неистовый крик, якобы от боли, навевая таким образом желанный сон на свою госпожу.

Сохранился любопытный рассказ доктора Синицына о том, как однажды, приехав из имения в свой петербургский дом, Полторачиха увидела из окон толпу людей, бежавших мимо ее дома на Сенную. Распространился нелепый слух, будто бы в наказание за все жестокости Полторачиху будут всенародно бить плетьми тут же на площади. Узнав об этом, Полторацкая пришла в неописуемую ярость и, тотчас приказав заложить коляску, вихрем понеслась по площади на четверке своих коней. «Подлецы! — кричала она в исступлении, — прежде чем меня выпорют, я вас половину передавлю». Испуганная толпа тотчас же разбежалась. «И такого дикого зверя, — заканчивает свой рассказ доктор, — не только не посадили в клетку за железные запоры, а, напротив, высокопоставленные лица искали чести быть с ней знакомы и пользовались ее вниманием». Интересно отметить, что эта женщина, столь самовластно правившая своими имениями, никогда ничего сама не подписывала, имея для этого особого секретаря. Объяснялось это составленным ею в молодости подложным завещанием, из-за которого Полторацкая едва не попала под суд. Замяв дело, она дала зарок никогда не брать пера в руки и выполнила его так добросовестно, что не только посторонние, но и все домашние считали ее неграмотной.

Полторацкая умерла в 1822 г., но еще задолго до смерти она была однажды опрокинута в коляске и так изувечена, «что все кости ее были поломаны в куски и болтались, как орехи в мешке». Прикованная навсегда к постели, она все же продолжала распоряжаться своими имениями. Почувствовав приближение смерти и жестоко страдая, она приказала собрать в большом зале ее дома, близ Торжка, всю округу. Здесь, при большом стечении крестьян и соседей, неукротимая Полторачиха во всеуслышание лицемерно «покаялась» в своих грехах.

Принадлежавшие ей упомянутые участки на Фонтанке розданы были ею в приданое дочерям, в замужестве Мертваго, Сухаревой и Олениной. Чрезвычайно схожие между собой постройки отличались друг от друга лишь раскраской. Дом Мертваго, ныне № 99, с большим фронтоном и колоннами, поддерживающими балкон (колонны добавлены впоследствии), был выкрашен в палевый цвет. Малодоходный дом этот бы продан купеческой жене Зверковой за 35 000 руб.

Другая дочь Полторацкой, Елизавета Марковна, в 1790 г. вышла замуж за Алексея Николаевича Оленина, впоследствии президента Академии Художеств и директора Публичной библиотеки. Олениной принадлежали в начале XIX века два дома на набережной Фонтанки. Первый (ныне № 97) вскоре перешел к старшей дочери Олениных, Варваре, вышедшей замуж за своею дальнею родственника Г. Н. Оленина, убитою впоследствии своими крепостными за жестокость.

Старики же Оленины жили через дом отсюда, в здании, стоящем ныне по набережной Фонтанки под № 101. В первые годы XIX века Оленин, тогда еще управляющий юнкерской школой при Сенате, жил тут во дворе, в специально им построенном отдельном флигеле. Греч вспоминает в своих записках этот дом, украшенный итальянскими окнами, куда вела тесная лестница с «забегами». Впоследствии Оленины перешли в лицевой флигель участка19.

Оленин, человек всесторонне образованный, тонкий ценитель искусства, «как старший брат», по выражению Аксакова, объединял вокруг себя русские таланты. Но и чиновный Петербург любил посещать гостиную этою влиятельного сановника, прозванного Александром I «Тысячеискусником».

Ранней весной 1819 г. у Олениных собрались гости. В зале, близ дверей, стоял в синем академическом вицмундире хозяин, маленький человек с торчащими ушами. Ею хитрые глазки с особым умилением останавливались на гостях, мундиры которых были украшены звездами. А таких здесь было немало. У окна оживленно беседовала группа блестящих гвардейцев. В углу сидел Пушкин, со скучающим видом слушавший Крылова, нараспев читавшего молодежи какую-то басню. Из столовой выбежали две девочки. Меньшая, черноглазая, подбежала к Пушкину. — «Скорей! — закричала она, — начинаются фанты». —- Это была Аннет Оленина, которой десять лет спустя поэт делал предложение.

В дверях гостиной появилась дама в сопровождении приятеля Пушкина — Александра Полторацкого. «Трогательная томность» была в ее улыбке, в ее прекрасных глазах. «Кто это?» — спросил Пушкин Полторацкого. — «Аннет Керн, моя кузина». Началась игра в фанты. Керн по ходу игры оказалась Клеопатрой. Когда она, в сопровождении своего кузена, проходила мимо Пушкина, держа в руках корзину с цветами, он ядовито бросил Полторацкому: «Et c’est sans doute monsieur qui fera l’aspic?»[1] Весь вечер Пушкин сидел, как зачарованный. Юная красавица властно овладела его пылким воображением. Настало время разъезжаться. В последний раз перед Пушкиным мелькнул в окне кареты ее профиль... и он остался один на опустевшей набережной.

Прошли годы, и потускнел в душе поэта образ прекрасной гостьи оленинского дома. Но случай соединил их снова в глуши Псковской губернии, и вновь зажглось ярким пламенем в душе поэта угаснувшее чувство.

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты...

Но дом на Фонтанке, где впервые встретились Пушкин и Керн, уже тогда не принадлежал больше Олениым. Крупные расходы по его содержанию, а также общее расстройство дел заставили Олениных продать этот дом и переехать на Мойку, к Красному мосту.

27 апреля 1823 г. в «СПб Ведомостях» появилось уже объявление о сдаче внаем «бывшего оленинского дома». Его новой владелицей была Серафима Ивановна Штерич. Внешне тут мало что изменилось. Многие из тех, кто посещал когда-то Олениных, были теперь гостями Штерич. Здесь бывала и А. П. Керн, поселившаяся в доме Штерич весной 1827 г.

А. В. Никитенко, наставник сына С. И, Штерич, так описал свою встречу с Пушкиным у Керн: «Это человек небольшого роста, на первый взгляд не представляющий из себя ничего особенного. Если смотреть на его лицо, начиная с подбородка, то тщетно будешь искать в нем, до самых глаз, выражения поэтического дара. Но глаза непременно остановят вас: в них вы увидите лучи того огня, которым согреты его стихи — прекрасные, как букет свежих весенних роз, звучные, полные сил и чувства».

В стенах бывшего оленинского дома появились и новые лица. Часть дома с начала 1829 г. заняло правление Петербургского университета с его канцелярией[2]. И на лестнице дома встречались теперь сгорбленные фигуры профессоров в потертых вицмундирах, раздавались звонкие голоса студентов.

Тут же помещалась квартира ректора университета Дегурова. К удивлению являвшихся на прием студентов, ректор обращался к пришедшим по-французски. Объяснялось это тем, что Дегуров (Du Gour) не знал русского языка.

С предоставлением университету в конце 30-х годов помещения бывших Двенадцати коллегий на Васильевском острове, правление университета оставило бывший оленинский дом. Вскоре умерла и его хозяйка, С. И. Штерич, завещавшая дом своей внучке Марии Алексеевне.

С новой владелицей дома связано имя Лермонтова. Мария Алексеевна Штерич была замужем за кн. Щербатовым, но скоро овдовела. Это была одна из наиболее образованных и интересных женщин Петербурга 40-х годов. Увлеченный Щербатовой поэт, описывая ее красоту своему приятелю Шан-Гирею, выразился, что она «такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать». Лермонтов посвятил Щербатовой свое известное стихотворение «На светские цепи»:

На светские цепи,
На блеск упоительный бала
Цветущие степи Украйны она променяла...
От дерзкого взора
В ней страсти не вспыхнут пожаром,
Полюбит не скоро,
Зато не разлюбит уж даром.

На Щербатову им была написана также известная эпиграмма:

Ах, как мила моя княгиня!
За ней волочится француз...

Этот «француз» был сыном французского посланника де Баранта. Дуэль, состоявшаяся между ними из-за Щербатовой, послужила причиною ссылки Лермонтова на Кавказ.

А год спустя, на второй дуэли, решилась судьба мятежного поэта. Щербатова вскоре вышла замуж за генерала Лутковского, продолжая владеть своим домом до конца 50-х годов.

Связанный с именами Керн и Щербатовой, воскрешающий в памяти образы двух величайших наших поэтов, дом этот и поныне стоит на набережной Фонтанки.

(Продолжение следует)



[1]/ А роль змея, видимо, предназначается этому господину? (фр.)

 [2] Студенческие аудитории, учебные кабинеты, музеи, камеры для казенных студентов и т.д. помещались тогда на Кабинетской улице, в длинном двухэтажном здании, впоследствии занятом синодальным подворьем.

Три дома на Фонтанке

Продолжене публикации отрывков из книги "Пушкинский Петербург" написанной до войны известным ленинградским краеведом Андреем Яцевичем. Печатается по тексту еднственного переиздания этой книги в 1993 году (СПб, изд.Петрополь).




Андрей Яцевич

Он умер в бокаду. В городе,который бесконечно любил и знал, Андрей Яцевич рассказыва о Петербурге увлекательно и живо, будто сам жил во времена Петра или в бестящую пушкинскую эпоху."Пушкинский Петербург", лучшая из его книг, идаваась лишь в 1931 и 1935 годах, но была переиздана в 1993 годув петербургском издательстве "Петрополь"б как подаок к приближающимся праздникам: 200-летю поэта и 300-летию города.




Выпуск 19

Краеведение

  • Святыни древнего Торжка
  • Загадки Борисоглебского монастыря
  • Адреса Достоевского в Петербурге
  • Калязин туристический
  • Государева дорога
  • Дом в Коломне
  • Путешествие с Императрицей
  • Три дома на Фонтанке