Выпуск 20

Россия глазами поляков

Беседа о Варламе Шаламове (фрагмент)

Густав Херлинг-Грудзинский

 Г Х-Г Недавно на страницах газеты «La Stampa» я назвал нацизм и коммунизм «режимами-близнецами». Я получил множество писем от читателей, многие из них были воз­мущены: как можно ставить два этих общественно-поли­тических строя на одну доску? А вот именно что можно, поскольку различие между ними только в одном: в Освен­циме заключенных убивали газом, на Колыме - голодом, холодом и непосильным трудом. Вот и вся разница.

Зато принципиальное значение имеет другое обстоя­тельство: левая интеллигенция видит истоки коммуниз­ма в Просвещении, в европейском рационализме. Поэто­му коммунизм как политическое явление оценивается положительно, в отличие от нацизма, который открыто заявлял о своем намерении уничтожить некоторые наро­ды и целые расы, прямо перечисляя своих будущих жертв. Нацизм был национальной и расовой утопией, в то вре­мя как коммунизм считался достойной уважения идеоло­гией, плодом эпохи Просвещения. Так что на некоторые ошибки, совершенные на пути к победе коммунизма, можно было закрыть глаза. На моей родине, в Польше, среди коммунистов была в ходу популярная поговорка: «Лес рубят, щепки летят».

К счастью, столетие, на котором лежит проклятие идеологии, заканчивается. На протяжении долгого вре­мени левые интеллектуалы отрицали существование «то­талитарных близнецов», что мешало развитию зрелого исторического сознания. Единственная разница между двумя режимами сводится исключительно к методам уничтожения людей. Разумеете», в советских лагерях людей не отправляли в газовые камеры и увивали изнурительным трудом, холодом, голодом пытками Результат в обоих случаях был один и тот же.

Среди рассказов Шаламова особенно сильно меня впечатлил рассказ «Боль». Корабли, причаливавшие к бе­регам Колымы, он сравнивает с вагонетками, подвозив­шими людей к газовым камерам Освенцима. Шаламов ошибался - никаких вагонеток в Освенциме не было. Лю­дей строили в колонны и отправляли прямо в газовые ка­меры. Шаламов просто представлял это себе по-другому. Так или иначе, но сами узники советских лагерей, такие, как Шаламов, говорили, что ГУЛАГ был тем же самым явлением, что и нацистский концлагерь. Именно этого очень долго не хотела осознать прогрессивная интелли­генция.

До сих пор не могу забыть пресловутую полемику по поводу советских концлагерей между Сартром - челове­ком, который был о себе очень высокого мнения и кото­рый именно поэтому не должен был лгать - и Камю. Сартр высказал тогда точку зрения, ставшую классической: не стоит упоминать о советских концлагерях, потому что иначе рабочие завода «Рено» в Билланкуре потеряют вся­кую надежду. Сегодня ситуация иная, и все согласны, что методы в советских и немецких концлагерях были разны­ми, однако результат оказывался одним и тем же.

ПС В «Ином мире» вы пишете, что провели и лагерной больнице самый счастливый день своей жизни.У вас там даже постельное белье было.

Г Х-Г Так оно и было. Я помню об этом до сих пор. Помню также медсестер, таких же заключенных, как и мы, необыкновенно отзывчивых. Они делали всё, что было в их силах, только чтобы нам помочь. Это было что- то вроде маленького рая, но в этом маленьком раю нельзя было задержаться больше, чем на неделю. Узники делали жуткие вещи, чтобы там оказаться. Разве это нормально - схватить топор и отрубить себе ногу только для того, что­бы попасть в госпиталь хотя бы на неделю? Поэтому Примо Леви ошибается, ошибается он и тогда, когда пишет: «Можно без труда вообразить себе социализм без лагерей: во многих уголках планеты именно в такой форме он и был реализован. Нацизм без концлагерей невозможен». В качестве ответа процитирую вам фразу Льва Троцкого, как мне кажется, малоизвестную на Западе. Обращаясь к Ленину, он сказал: «Владимир Ильич, без принудительного труда мы никогда не построим социализм». Таков был менталитет: при использовании принудительной рабочей силы заключенных шансы выжить у последних были ограничены до минимума. Это и есть форма массового уничтожения - спланированное заранее использование бесплатной рабочей силы. Кроме того, арестовывали, увозили и убивали всех тех, кого в силу разных причин, иногда абсолютно надуманных, считали врагами социалистического строя.

Когда я оказался в Ерцево в окрестностях Каргополя в Архангельской области, на левом берегу Онежского озера, я был сильным, хорошо сложенным молодым человеком; после двух лет тяжелого труда меня отправили в лагерный барак, который называли «мертвецкой». Я тоже был «доходягой», человеком, оказавшемся на самом дне, в двух шагах от смерти. Важный нюанс: никакая советская статистика не сообщает информации о среднем возрасте заключенных, а также не указывает, сколько в среднем месяцев или лет человек был в состоянии работать в ла­гере. Шаламов провел там почти восемнадцать лет. Со­вершенно непонятно, как ему это удалось. Тадеуш Боровский, «писатель Освенцима», писал, что самым страшным в лагере была надежда. Узник, который хотел выжить, не должен был надеяться, поскольку тогда он начинал работать с утроенным рвением, растрачивал энергию и в конце концов терял остаток сил. Нечто похожее пишет Шаламов об одном из персонажей рассказа «Одиночный замер»: «[Дугаев] пожалел, что напрасно проработал, напрасно промучился этот последний сегодняшний день». То же самое, но еще более категорично, утверждает Боровский: «Никогда еще в истории человечества надежда не была так сильна в человеке, но никогда она не причиняла и столько зла, как в этой войне, как в этом лагере.

 ПС По мнению Шаламова, лагерь это социум и миниатю­ре, слепок всего общества. Коллективизированное общество стремится к уравниловке, к уничтожению и массовых различий и, как следствие, к уничтожению личности, поскольку в этом его цель и оправдание.

Такое отношение к человеку лагерь доводит до крайности, до логического финала, хуже того, он делает надежду и возможность выжить взаимоисключающими понятиями, в то время, как снаружи, в коллективизированном обществе, еще остаются пространства свободы, пусть и ограниченной: семья, супружеские узы, искусство, чтение незапрещенных классиков...

Г Х-Г  Согласен. Но прошу не забывать, что Шаламов, выйдя из лагеря, остался в одиночестве. Дочь его знать не хотела, отреклась от него. Жена с ним развелась. Лагерь находил свое продолжение в обществе, пусть уже без колючей проволоки. После вакханалии сталинского террора в Советском Союзе не было ни одной семьи, где кто-нибудь из близких не сидел бы в лагере. Это просто невероятно. Несколько лет назад, после того, как в России была опубликована книга «Иной мир» (1990), я получил письмо от некой россиянки. Она спрашивала об одном моем персонаже, в котором она узнала собственную мать. Как это могло получиться? Я изменил всё, что только могло помочь ее идентифицировать, не упомянул фамилию. И все же эта читательница увидела в этой героине портрет собственной матери. Очень трудно отвечать на такие письма. Разве можно написать «Нет»? Это могло бы лишить человека надежды. Но и ответить утвердительно тоже нельзя. Приходится отвечать уклончиво: «Может быть», «Не исключено»...

 ПС Солженицын пишет: «Благодаря идеологии XX век узнал, что такое злодейство, помноженное на миллионы жертв [...] без преступников не было бы Архипелага». Как Вы думаете, существует ли связь между идеологией и человеческой гнусностью?

Г Х-Г Да, идеология - это убежденность, что человека можно вылепить по заданным лекалам и что для этого нужно приучить его к определенным реакциям. Лагерь перевоспитывал тех, кому суждено было выжить. Идею моделирования общества, впрочем, исповедовали и немцы. Идеология не признает свободы ни за личностью, ни за обществом, которое, как целостное явление, должно со­ответствовать установленному сверху образцу. Кто этому образцу не соответствует, не имеет права жить в обществе. С этой точки зрения, идеология - страшная вещь, поскольку она развивает в человеке способность быть ничтожеством. Советский лагерь был школой гнусности, и Шаламов смог описать это как никто другой.

Зло царствовало там безраздельно. Отдельные случаи чело­веколюбия, которые он описывает, были очень немногочисленными и погоды не делали. К примеру, в одном рассказе женщина, указывая на заходящее солнце, говорит заключенным, работающим в забое: «Скоро уже, ребята, скоро!». Она всего лишь намекает, что рабочий день скоро закончится. Неоднократно Шаламов вспоминает этот эпизод, очень трогательный в своей простоте. Для меня это означает, что добрые поступки там были редкими и сводились к минимуму: лагерь был царством зла.

 ПС ...в котором у преступников, обычных рецидивистов, которых вы называете «урками», а Шаламов - «блатными», было свое место в иерархии лагеря. Начальство использовало обычных рецидивистов, членов преступного мира и осужденных за общеуголовные преступления против тех, кто сидел по «политическим» статьям. Вы, как и Шаламов, подчеркиваете наличие и роль этого сорта людей в лагерном мире. Для советской власти и ее идеологии «блатные» и осужденные за бытовуху были политически близки, то есть они не были настоящими «врагами народа».

Г Х-Г Я говорю о том, что лагерное начальство могло на них положиться, поскольку знало, что с политической точки зрения они «чисты». «Блатных» политика вообще не интересовала. Но, по сути, для политических заключенных «блатные» были истинным проклятием.

ПС Во всем этом виден идеологический подтекст, и я имею в виду позицию «сторонников прогресса» по отношению к преступникам: достаточно снять с этих «жертв общественной несправедливости» личную ответственность, и они автоматически признаются способными к постепенному перевоспитанию. В лагере они даже получают важные поручения. Мне хотелось бы тут упомянуть советскую пьесу 30-х годов «Аристократы» Николая Погодина, которую цитирует и Шаламов. Речь там идет о перевоспитании, «перековке» (одном из краеугольных понятий сталинского мира) - ей подвергались в лагере заключенные, которые после раскаяния и искупления вины признавались достойными вернуться в социалистическое обще­ство. Мне кажется, что в советской концентрационной системе имело место не только прагматическое использование членов преступного мира против «политических». Она, эта система, также исходила из идеи - типичной для «сторонников прогресса» - о возможности перевоспитать преступника, сделать из него «нового человека». Не случайно во всей лагерной литературе роль «блатных» очень велика. И Вами, и Шаламовым, и Солженицыным выдвигаются страшные обвинения против них.

Г Х-Г Совершенно верно.

 ПС  В «Ином мире» Вы называете Россшо «краем страдания, голода, унижения». Шаламов также считает, что что царящие в лагерях насилие, произвол и невероятный беспредел - это специфически русское явление Что Вы об этом думаете сегодня?

Г Х-Г Это сложный вопрос. В лагере у меня однажды появилась возможность - я пишу об этом в своей книге - прочитать «Записки из Мертвого дома» Достоевского. Их дала мне одна заключенная, которую эта книга потрясла. Возможно, наша реакция была слишком избыточной. Когда читаешь эту книгу, каторга Достоевского по сравнению с советскими лагерями кажется курортом. И все же «Записки» наводят на мысль, что феномен концлагеря появился не в нашем столетии, что своими корнями он уходит в далекое российское прошлое. Да, разумеется, можно возразить, что каторжане у Достоевского хоть и ели вдоволь, но были вынуждены носить кандалы, без которых им запрещалось передвигаться. И уж совсем другим делом была полицейская ссылка эпохи царизма. Многие революционеры духовно созрели именно в условиях ссылки, они могли читать, учиться, дискутировать, свободно писать. Глава моей книги, посвященная «Запискам из Мертвого дома», описывает, как мои товарищи-заключенные пытаются понять, откуда вообще появились лагеря, возникшие, разумеется, не в СССР, хотя главную ответственность за совершенные в них злодеяния все равно несет коммунистический режим. Так вот, люди в лагере часто задумывались: «Может быть, у этого явления сугубо русские корни? Не в том ли всё дело, что мы, русские, склонны к безусловному послушанию по отношению к власти, и нам не хватает ни силы, ни воли, чтобы взбунтоваться?» И действительно, к бунту и критике системы в лагерях были склонны скорее иностранцы, чем русские.

ПС Об этом свидетельствует и Ваш личный опыт - я имею в виду историю, когда в Ерцево Вы и другие польские узники объявили голодовку.

Г Х-Г Это правда. Другие узники воспринимали эту нашу акцию как нечто из области фантастики. Когда мы объявили голодовку, нас избегали, как зачумленных. Нам говорили: мы не хотим иметь с вами ничего общего.

ПС Эту тему затрагивает и Солженицын: он утверждает, что очаг сопротивления и бунта появился в ГУЛАГе, когда под конец Второй мировой войны туда начали прибывать целые партии не-россиян из стран Балтии, Западной Украины, с Кавказа. Когда Солженицын пишет: «[Мы, русские] покорно позволяли уничтожать нас целыми миллионами», он подчеркивает, что иностранцы вели себя иначе. У них в генетическо-культурном коде была способность к бунту, которой не хватало русским.

Г Х-Г Мне сейчас вспомнилось, что когда в России вышел «Один день Ивана Денисовича», я написал эссе «Егор и Иван Денисович», опубликованный по-итальянски в «Tempo presente», а позже по-русски на страницах эмигрантского журнала «Континент». Я пытался провести в нем анало­гию между Иваном Денисовичем и одним сахалинским каторжником по имени Егор, описанным Чеховым. Этот Егор очень доволен своей жизнью на каторге и совершенноне задумывается, справедливо это или нет – на много лет лишиться свободы; он следит только за тем, чтобы есть досыта. И действительно, от голода он не страдает, примерно как и Иван Денисович. Вечером Егор подводит итоги дня и с удовлетворением замечает: «Я наелся досыта». Никакого порыва к бунту.В «Одном дне Ивана Денисовича» реакции героя очень похожи, он совершенно не оспаривает приговор властей: если меня сюда посадили, рассуждает Иван Денисович, на это есть какая-то причина. Зато любой иностранец, пусть даже коммунист, оказавшись в лагере, задавался вопросом: «Почему я сюда попал?» И это различие очень важно. В нацистских концлагерях люди знали, что их сюда привело. Одни оказались там, потому что были евреями, другие - антифашистами, третьи - русскими. В советских же лагерях ни один русский особенно не рефлексировал. Он знал только номер статьи уголовного кодекса, по которой его посадили. Ему нужно было только отвечать на вопрос: «Какой номер?» - «58-я», отвечал он, это был номер ста­тьи, по которой людей осуждали за контрреволюционную деятельность. Истинных же причин наказания он не называл, достаточно было назвать номер статьи. Человек безропотно принимал свою судьбу. А вот немецкие коммунисты вели себя иначе, я встречал их в «моем» лагере - их отправили туда, как и их французских и итальянских товарищей, когда в СССР начались чистки среди зарубеж­ных коммунистов... Шаламов тоже описывает людей, которые бунтовали. Но все-таки подавляющее большинство не бунтовало совсем. Они просто хотели приспособиться и выжить.
Другим характерным явлением в советских лагерях, о котором упоминает и Солженицын, было малое количество самоубийств. Казалось бы, в таких условиях должно найтись немало людей, решивших сказать «Довольно!», но этого не происходило. Это как с пресловутой надеждой у Боровского: «Ничего не известно», «Может быть, выживу». Несомненно одно: протестовали люди очень редко. В лагерной литературе единственным произведением, описывающим протест заключенных, была книга немца Шолмера, посвященная Воркуте. Но там описываются события, имевшие место уже после смерти Сталина. Только постепенно до нас доходило, что со смертью Сталина все изменилось. Вы помните его знаменитое выступление после нападения Германии в июне 1941 года, когда Сталин назвал русских «братьями и сестрами»? Невероятно, но все ему поверили и радовались, слушая его голос, уже не такой суровый, как раньше. Русскую надежду подпитывали именно такие вещи

Источник: Густав Херлинг-Грудзинский «Клеймо. Запомнено, рассказано» Институт книги. Краков--Варшава, 2019

Беседа о Варламе Шаламове (фрагмент)

Приводится фрагмент беседы Густвава Херлинг-Грудзинского с итальянским журвалистом Пьеро Синатти, состоявшейся в 1998 году в Неаполе, в связи с предполагаемым изданием в Италии "Колымских дневников" Варлама Шаламова.




Густав Херлинг-Грудзинский

Густав Херлинг-Грудзинский (1919-2000) — польский писатель, политический эмигрант

Родился в Кельце. Перед войной изучал литературу в Варшавском университете. Уже в октябре 1939 г. вместе с друзьями создал подпольную организацию Польская народная акция независимости (PLAN). Как курьер организации отправился во Львов, затем в Гродно. где в марте 1940 г. был арестован НКВД и обвинён в шпионаже. Сидел в нескольких пересыльных тюрьмах. был отправлен в лагерь в Ерцево (Архангельская область). Пробыл там 2 года. После голодовки протеста был освобождён в 1942 г. и присоединился к армии генерала Андерса. Был участником битвы под Монте-Кассино, награждён высшим знаком воинского отличия Польши – орденом Virtuti militari.

После войны стал политическим эмигрантом, вместе с женой поселился в Лондоне. В 1947 г. вместе с Ежи Гедройцем основал в Риме журнал «Культура». С 1955 г. жил ...

Далее...




Выпуск 20

Россия глазами поляков

  • Поцелуй на морозе
  • В Москве
  • В Ленинграде
  • В Москве (часть 2)
  • По следам Харузина
  • Испанцы и русские
  • Швейцарские каникулы
  • Колхоз под Бухарой
  • "Паломничество" и др. песни
  • Жизнь в Петрограде в 1919-1921 гг.
  • Перед кронштадтским восстанием
  • Штурм Кронштадта
  • Писатель Мариуш Вильк, его русская жена и дом над озером Онего
  • Бунин и Польша
  • Шоана
  • Апсуара
  • (Не)природные богатства России
  • Павловские прогулки
  • В Иркутске
  • Эльбрус
  • Беседа о Варламе Шаламове (фрагмент)